Лирика 30-х годов

  
Полюшко-поле
 
 
 
 (Степная-кавалерийская) 
 
 
 
Полюшко-поле,
 
Полюшко, широко поле.
 
Едут по полю герои,
 
Эх, да Красной Армии герои!
 
 
 
Девушки плачут,
 
Девушкам сегодня грустно, —
 
Милый надолго уехал,
 
Эх, да милый в армию уехал!
 
 
 
Девушки, гляньте,
 
Гляньте на дорогу нашу,
 
Вьется дальняя дорога,
 
Эх, да развеселая дорога!
 
 
 
Едем мы, едем,
 
Едем, а кругом колхозы,
 
Наши, девушки, колхозы,
 
Эх, да молодые наши села!
 
 
 
Только мы видим,
 
Видим мы седую тучу, —
 
Вражья злоба из-за леса,
 
Эх, да вражья злоба, словно туча!
 
 
 
Девушки, гляньте,
 
Мы врага принять готовы.
 
Наши кони быстроноги,
 
Эх, да наши танки быстроходны!
 
 
 
В небе за тучей
 
Грозные следят пилоты.
 
Быстро плавают подлодки.
 
Эх, да зорко смотрит Ворошилов!
 
 
 
Пусть же в колхозе
 
Дружная кипит работа.
 
Мы — дозорные сегодня,
 
Эх, да мы сегодня часовые!
 
 
 
Девушки, гляньте,
 
Девушки, утрите слезы!
 
Пусть сильнее грянет песня,
 
Эх, да наша песня боевая!
 
 
 
Полюшко-поле,
 
Полюшко, широко поле.
 
Едут по полю герои,
 
Эх, да Красной Армии герои!
 
 
  
Николай Асеев
   
Мальчик большеголовый
 
 
 
Голос свистит щегловый,
 
мальчик большеголовый,
 
встань, протяни ручонки
 
в ситцевой рубашонке!
 
 
 
Встань здесь и подожди-ка:
 
утро сине и дико,
 
всех здесь миров граница
 
сходится и хранится.
 
 
 
Утро сине и тихо,
 
солнца мокра гвоздика,
 
небо полно погоды,
 
Сейма сияют воды.
 
 
 
Пар от лугов белесый
 
падает под березы;
 
желтый цветок покачивая,
 
пчелы гудят в акациях.
 
 
 
Мальчик большеголовый,
 
облак плывет лиловый,
 
мир еще занят тенью,
 
весь в пламенях рожденья.
 
 
 
Не уходи за это
 
море дождя и света,
 
чуй — кочаны капусты
 
шепчут тебе: забудься!
 
 
 
Голос поет щегловый,
 
мальчик большеголовый,
 
встань, протяни ручонки
 
в ситцевой рубашонке!
 
 
 
Огненными вихрами
 
сразу пять солнц играют;
 
счастье стоит сторицей,
 
сдунешь — не повторится!
 
 
 
Шелк это или ситец,
 
стой здесь, теплом насытясь;
 
в синюю плавясь россыпь,
 
искрами брызжут росы.
 
 
 
Не уходи за это
 
море дождя и света,
 
стой здесь, глазком окидывая
 
счастье свое ракитовое!
 
 
  
Из стихотворения «Город Курск»
 
 
 
Город Курск стоит на горе,
 
опоясавшись речкой Тускорь.
 
Хорошо к ней слететь в январе
 
На салазках с крутого спуска.
 
Хорошо, обгоняя всех,
 
свежей кожею щек зазяблых
 
ощущать разомлевший снег,
 
словно сок мороженых яблок,
 
О республика детских лет,
 
государство, великое в малом!
 
Ты навек оставляешь след
 
отшумевшим своим снеготалом.
 
 
  
Последний разговор
 
 
 
Володя!
 
   Послушай!
 
      Довольно шуток!
 
Опомнись,
 
   вставай,
 
      пойдем!
 
Всего ведь как несколько
 
   куцых суток
 
ты звал меня
 
   в свой дом.
 
Лежит
 
   маяка подрытым подножьем,
 
на толпы
 
   себя разрядив
 
      и помножив;
 
бесценных слов
 
   транжира и мот,
 
молчит,
 
   тишину за выстрелом тиша [23];
 
но я
 
   и сквозь дебри
 
      мрачнейших немот
 
голос,
 
   меня сотрясающий,
 
      слышу.
 
Крупны,
 
   тяжелы,
 
      солоны на вкус
 
раздельных слов
 
   отборные зерна,
 
и я
 
   прорастить их
 
      слезами пекусь
 
и чувствую —
 
   плакать теперь
 
      не позорно.
 
От гроба
 
   в страхе
 
      не убегу:
 
реальный,
 
   поэтусторонний,
 
я сберегу
 
   их гул
 
      в мозгу,
 
что им
 
   навеки заронен.
 
«Мой дом теперь
 
   не там, на Лубянском,
 
и не в переулке
 
   Гендриковом;
 
довольно
 
   тревожиться
 
      и улыбаться
 
и слыть
 
   игроком
 
      и ветреником.
 
Мой дом теперь —
 
   далеко и близко,
 
подножная пыль
 
   и зазвездная даль;
 
ты можешь
 
   с ресницы его обрызгать
 
и все-таки —
 
   никогда не увидать».
 
Сказал,
 
   и — гул ли оркестра замолк
 
или губы —
 
   чугун —
 
      на замок.
 
Владимир Владимирович,
 
   прости — не пойму,
 
от горя —
 
   мышление туго.
 
Не прячься от нас
 
   в гробовую кайму,
 
дай адрес
 
   семье
 
      и другу.
 
Но длится тишь
 
   бездонных пустот,
 
и брови крыло
 
   недвижимо.
 
И слышу:
 
   крепче во мне растет
 
упор
 
   бессмертного выжима.
 
«Слушай!
 
   Я лягу тебе на плечо
 
всей косной
 
   тяжестью гроба,
 
и, если плечо твое
 
   живо еще,
 
смотри
 
   и слушай в оба.
 
Утри глаза
 
   и узнать сумей
 
родные черты
 
   моих семей.
 
Они везде,
 
   где труд и учет,
 
куда б ни шагнул,
 
   ни пошел ты.
 
Мой кровный тот —
 
   чья воля течет
 
не в шлюз
 
   лихорадки желтой.
 
Ко мне теперь
 
   вся земля приближена,
 
я землю
 
   держу за края.
 
И где б ни виднелась
 
   рабья хижина,
 
она —
 
   родная,
 
      моя.
 
Я ночь бужу,
 
   молчанье нарушив,
 
коверкая
 
   стран слова;
 
я ей ору:
 
   берись за оружье,
 
пора, поднимайся,
 
   вставай!
 
Переселясь
 
   в просторы истории,
 
перешагнув
 
   за жизни межу,
 
не славы забочусь
 
   о выспреннем вздоре я, —
 
дыханьем миллионов
 
   дышу и грежу.
 
Я так свои глаза
 
   расширил,
 
что их
 
даже облако
 
   не заслонит,
 
чтоб чуяли
 
   щелки, заплывшие в жире,
 
что зоркостью
 
   я
 
     знаменит.
 
Я слышу, —
 
   с моих стихотворных орбит
 
крепчает
 
   плечо твое хрупкое:
 
ты в каждую мелочь
 
   нашей борьбы
 
вглядись,
 
   не забыв про крупное.
 
Пусть будет тебе
 
   дорога одна —
 
где резкой ясности
 
   истина,
 
что всем
 
   пролетарским подошвам
 
     родна
 
и неповторимая
 
   единственно.
 
Спеши на нее
 
   и крепче держись
 
вплотную с теми,
 
   чье право на жизнь.
 
Еврей ли,
 
   китаец ли,
 
      негр ли,
 
         русский ли, —
 
взглянув на него,
 
   не бочись,
 
      не лукавь.
 
Лишь там оправданье,
 
   где прочны мускулы
 
в накрепко сжатых
 
   в работе руках.
 
Если же ты,
 
   Асеев Колька,
 
которого я
 
   любил и жалел,
 
отступишь хоть эстолько,
 
   хоть полстолько,
 
очутишься
 
   в межпереходном жулье;
 
если попробуешь
 
   умещаться,
 
жизни, похлебку
 
   кое-как дохлебав,
 
под мраморной задницей
 
   мещанства,
 
на их
 
   доходных в меру
 
      хлебах:
 
если ослабнешь
 
   хотя б немножко,
 
сдашь,
 
   заюлишь,
 
      отшатнешься назад, —
 
погибнешь,
 
   свернувшись,
 
      как мелкая мошка,
 
в моих —
 
   рабочих
 
      всесветных глазах.
 
Мне и за гробом
 
   придется драться,
 
мне и из праха
 
   придется крыть:
 
вот они —
 
   некоторые
 
      в демонстрации
 
медленно
 
   проявляют прыть.
 
Их с места
 
   сорвал
 
      всеобщий поток,
 
понес
 
   из подкорья рачьего;
 
они спешат
 
   подвести мне итог,
 
чтоб вновь
 
   назад поворачивать.
 
То ли в радости,
 
   то ли в печали
 
панихиду
 
   по мне отзвонив,
 
обо мне, —
 
   как при жизни молчали,
 
так и по смерти
 
   оглохнут они.
 
За ихней тенью,
 
   копя плевки, —
 
и, что
 
   всего отвратительней, —
 
на взгляд простецкий,
 
   правы и ловки —
 
двудушья
 
   тайных вредителей.
 
Не дай им
 
   урну мою
 
      оплюнуть,
 
зови товарищей
 
   смело и громко.
 
Бригада, в цепи!
 
   На помощь, юность!
 
Дорогу
 
   ко мне
 
      моему потомку!
 
Что же касается
 
   до этого выстрела, —
 
молчу,
 
   но молчаньем
 
      прошу об одном:
 
хочу,
 
чтоб река революции
 
   выстирала
 
это единственное
 
   мое пятно.
 
Хочешь знать,
 
   как дошел до крайности?
 
Всю жизнь —
 
   в огневых атаках
 
      и спорах, —
 
долго ли
 
   на пол
 
      с размаху грянуться,
 
если под сердцем
 
   не пыль, а порох?
 
Пусть никто
 
   никогда
 
      мою смерть
 
(голос тише —
 
   уши грубей),
 
кто меня любит,
 
   пусть не смеет
 
брать ее…
 
   в образец себе.
 
Седей за меня,
 
   головенка русая,
 
на стихи былые
 
   глазок не пяль
 
и помни:
 
   поэзия — есть революция,
 
а не производство
 
   искусственных пальм».
 
…Смотрю
 
   на тучу пальто поношенных,
 
на сапогов
 
   многое множество…
 
Нет!
 
   Он не остался
 
      один-одинешенек.
 
И тише
 
   разлуки тревогой
 
      тревожусь.
 
Небо, [24]
 
   которое нелюдимо,
 
вечер
 
   в мелкую звездь оковал,
 
и две полосы
 
   уходящего дыма,
 
как два
 
   раскинутых рукава.