Лирика 30-х годов

  
Штормовая
 
 
 
Непогода моя жестокая [25],
 
не прекращайся, шуми,
 
хлопай тентами и окнами,
 
парусами, дверьми.
 
 
 
Непогода моя осенняя,
 
налетай, беспорядок чини, —
 
в этом шуме и есть спасение
 
от осенней густой тишины.
 
 
 
Непогода моя душевная —
 
от волны на волну прыжок, —
 
пусть грозит кораблю крушение,
 
хорошо ему и свежо.
 
 
 
Пусть летит он, взрывая бока свои,
 
в ледяную тугую пыль,
 
пусть повертывается, показывая
 
то корму, то бушприт, то киль.
 
 
 
Если гибнут, — то всеми мачтами,
 
всем, что песня в пути дала,
 
разметав, как снасти, все начатые
 
и неоконченные дела.
 
 
 
Чтоб поморщилась гладь рябинами,
 
чтобы путь кипел добела,
 
непогода моя любимая,
 
чтоб трепало вкось вымпела.
 
 
 
Пусть грозит кораблю крушение,
 
он осилил крутой прыжок, —
 
непогода моя душевная,
 
хорошо ему и свежо!
 
 
  
О смерти
 
 
 
Меня застрелит белый офицер
 
не так — так этак.
 
Он, целясь, — не изменится в лице:
 
он очень меток.
 
 
 
И на суде произнесет он речь,
 
предельно краток,
 
что больше нечего ему беречь,
 
что нет здесь пряток.
 
 
 
Что женщину я у него отбил,
 
что самой лучшей…
 
Что сбились здесь в обнимку три судьбы, —
 
обычный случай.
 
 
 
Но он не скажет, заслонив глаза,
 
что — всех красивей —
 
она звалась пятнадцать лет назад
 
его Россией!..
 
 
  
Абхазия
 
 
 
Кавказ в стихах обхаживая,
 
гляжусь в твои края,
 
Советская Абхазия,
 
красавица моя.
 
 
 
Когда, гремя туннелями,
 
весь пар горам раздав,
 
совсем осатанелыми
 
слетают поезда.
 
 
 
И моря малахитового,
 
тяжелый и простой,
 
чуть гребни перекидывая,
 
откроется простор,
 
 
 
И входит в сердце дрожь его,
 
и — высоту обсеяв —
 
звезд живое крошево
 
осыплет Туапсе,
 
 
 
И поезд ступит бережно,
 
подобно босяку,
 
по краешку, по бережку,
 
под Сочи, на Сухум, —
 
 
 
Тогда глазам откроется,
 
врагу не отдана,
 
вся в зелени до пояса
 
зарытая страна.
 
 
 
Не древние развалины,
 
не плющ, не виадук —
 
одно твое название
 
захватывает дух.
 
 
 
Зеркалит небо синее
 
тугую высоту.
 
Азалии, глицинии,
 
магнолии — в цвету.
 
 
 
Обсвистана пернатыми
 
на разные лады,
 
обвешана в гранатные
 
кровавые плоды,
 
 
 
Врагов опутав за ноги,
 
в ветрах затрепетав,
 
отважной партизанкою
 
глядишь из-за хребта.
 
 
 
С тобой, с такой красавицей,
 
стихам не захромать!
 
Стремглав они бросаются
 
в разрыв твоих громад.
 
 
 
Они, тобой расцвечены,
 
скользят по кручам троп —
 
твой, шрамами иссеченный,
 
губами тронуть лоб!
 
 
  
Летнее письмо
 
 
 
Напиши хоть раз ко мне
 
   такое же большое
 
и такое ж
 
   жаркое письмо,
 
чтоб оно
 
   топорщилось листвою
 
и неслось
 
   по воздуху само.
 
Чтоб шумели
 
   шелковые ветви,
 
словно губы,
 
   спутавшись на «ты».
 
Чтоб сияла
 
   марка на конверте
 
желтоглазым
 
   зайцем золотым.
 
Чтоб кололись буквы,
 
   точно иглы,
 
растопившись
 
   в солнечном огне.
 
Чтобы синь,
 
   которой мы достигли,
 
взоры
 
   заволакивала мне.
 
Чтоб потом,
 
   в нахмуренные хвои,
 
точно
 
   ночь вошла темным-темна…
 
Чтобы все нам
 
   чувствовалось вдвое,
 
как вдвоем
 
   гляделось из окна.
 
Чтоб до часа утра,
 
   до шести, нам
 
голову
 
   откинув на руке,
 
пахло земляникой
 
   и жасмином
 
в каждой
 
   перечеркнутой строке.
 
У жасмина
 
   запах свежей кожи,
 
земляникой
 
   млеет леса страсть.
 
Чтоб и позже —
 
   осенью погожей —
 
нам не разойтись,
 
   не запропасть.
 
Только знаю:
 
   как ты не напишешь…
 
Стоит мне
 
   на месяц отойти —
 
по-другому
 
   думаешь и дышишь,
 
о другом
 
   ты думаешь пути.
 
И другие дни
 
   тебе по нраву,
 
по-другому
 
   смотришься в зрачки…
 
И письмо
 
   про новую забаву
 
разорву я накрест,
 
   на клочки.