Лирика 30-х годов

  
Жизнь
 
 
 
Ночь глуха.
 
   Я зажигаю спичку
 
И по огненному ножу,
 
Средь кибиток
 
   и запряжек бычьих,
 
На широкую
 
   дорогу
 
     выхожу.
 
Две зари
 
   друг другу отдавали
 
Рваные отары облаков.
 
Вдоль карагачей,
 
   сухих дувалов
 
Я иду
 
   легко и далеко.
 
Так легко,
 
   что ни землей,
 
     ни камнем
 
Мой уход
 
   не потревожен был.
 
И летела сзади
 
   облаками
 
Азиатская,
 
   седая пыль.
 
Но тропинка,
 
   тонкая, двойная,
 
Переводит
 
   через тощий ров
 
К опустелой крепости
 
   Дейнау,
 
В кладбище
 
   распавшихся
 
     бугров.
 
Шла гроза,
 
   гремя по горным склонам,
 
Дыбилась
 
   неведомо куда.
 
К ней тянулась
 
   глыба из бетона,
 
И на гребне —
 
   красная звезда.
 
Здесь давно
 
   не разрывался порох,
 
Не клонился
 
   мокрый шелк знамен, —
 
Это кладбище
 
   алайцев и саперов,
 
Выщербленных
 
   каменных имен.
 
Млечный Путь
 
   наполнен белым соком.
 
Освещает звездная река
 
Надпись:
 
   «За трудящихся Востока!»,
 
Буквы: «Слава!» —
 
   и металл венка.
 
Я, товарищи,
 
   про этот подвиг знаю,
 
Хоть неведомы
 
   суровых лиц черты.
 
Кровь героев
 
   светит,
 
     поднимаясь
 
Из глубин
 
   подземной темноты.
 
Кровь,
 
   пролитая за жизнь,
 
     не канет.
 
Ей дано
 
   в людских телах
 
     кружить.
 
Ваша жизнь,
 
   кипевшая
 
     в словах и тканях, —
 
Это есть
 
   и будет
 
     наша жизнь.
 
По ночам
 
   в непроходимой чаще
 
Времени
 
   все чаще слышу я,
 
Как ревет
 
   в крови моей летящей
 
Грузная махина бытия.
 
Я глядел
 
   в глаза твои большие,
 
Жизнь, праматерь
 
   смерти и любви,
 
Я хотел понятней,
 
   проще, шире
 
Каждой радости сказать:
 
   «Живи!»
 
Но штыком мне отворили зренье,
 
Ослепила боем и людьми
 
Ненависть,
 
   которой нет сравненья,
 
Ярость,
 
   перестроившая мир.
 
Только ей
 
   отдал я все на свете,
 
Право жить
 
   и честно умереть,
 
Даже тот,
 
   любимый мною ветер —
 
Ветер дальних странствий
 
   и морей.
 
Смерть
 
   не для того, чтобы рядиться
 
В саван
 
   мертвых, медленных веков.
 
Умереть —
 
   чтобы опять родиться
 
В новой поросли
 
   большевиков.
 
 
  
«Сивым дождем на мои виски…»
 
 
 
Сивым дождем на мои виски
 
   падает седина,
 
И страшная сила пройденных дней
 
   лишает меня сна.
 
И горечь, и жалость, и ветер ночей,
 
   холодный, как рыбья кровь,
 
Осенним свинцом наливают зрачок,
 
   ломают тугую бровь,
 
Но несгибаема ярость моя,
 
   живущая столько лет.
 
 «Ты утомилась?» —
 
   я говорю.
 
     Она отвечает: «Нет!»
 
Именем песни,
 
   предсмертным стихом,
 
     которого не обойти,
 
Я заклинаю ее стоять
 
   всегда на моем пути.
 
О, никогда, никогда не забыть
 
   мне этих колючих ресниц,
 
Глаз расширенных и косых,
 
   как у летящих птиц.
 
Я слышу твой голос,
 
   голос ветров,
 
     высокий и горловой,
 
Дребезг манерок,
 
   клекот штыков,
 
     ливни над головой.
 
Много я лгал, мало любил,
 
   сердце не уберег,
 
Легкое счастье пленяло меня
 
   и легкая пыль дорог.
 
Но холод руки твоей не оторву
 
   и слову не изменю,
 
Неси мою жизнь,
 
   а когда умру —
 
     тело предай огню.
 
Светловолосая, с горестным ртом, —
 
   мир обступил меня,
 
Сдвоенной молнией падает день,
 
   плечи мои креня,
 
Словно в полете,
 
   резок и тверд
 
   воздух моей страны.
 
Ночью,
 
   покоя не принося,
 
     дымные снятся сны.
 
Кожаный шлем надевает герой,
 
   древний мороз звенит.
 
Слава и смерть — две родные сестры —
 
   смотрят в седой зенит.
 
юноши строятся,
 
   трубы кипят
 
     плавленым серебром
 
Возле могил
 
   и возле людей,
 
     имя которых — гром.
 
Ты приходила меня ласкать,
 
   сумрак входил с тобой,
 
Шорох и шум приносила ты,
 
   листьев ночной прибой.
 
Грузовики сотрясали дом,
 
   выл, задыхаясь, мотор,
 
Дуло в окно,
 
   и шуршала во тьме
 
   кромка холщовых штор.
 
Смуглые груди твои,
 
   как холмы
 
   над обнаженной рекой.
 
Юность моя — ярость моя —
 
   ты ведь была такой!
 
Видишь — опять мои дни коротки,
 
   ночи идут без сна,
 
Медные бронхи гудят в груди
 
   под ребрами бегуна.
 
Так опускаться, как падал я, —
 
   не пожелаю врагу.
 
Но силу твою и слово твое
 
   трепетно берегу,
 
Пусть для героев
 
   и для бойцов
 
     кинется с губ моих
 
Радость моя,
 
   горе мое —
 
     жесткий и грубый стих.
 
Нет, не любил я цветов,
 
   нет, — я не любил цветов,
 
Знаю на картах, среди широт
 
     легкую розу ветров.
 
Листик кленовый — ладонь твоя.
 
   Влажен, и ал, и чист
 
Этот осенний, немолодой,
 
     сорванный ветром лист.