Лирика 30-х годов

  
«Знакомят молодых и незнакомых…»
 
 
 
Знакомят молодых и незнакомых
 
в такую злую полночь соловьи,
 
и вот опять секретари в райкомах
 
поют переживания свои.
 
А под окном щебечут клен и ясень,
 
не понимающие директив,
 
и в легкий ветер, что проходит ясен,
 
с гитарами кидается актив.
 
И девушку с косой тяжелой, русской
 
(а я за неразумную боюсь)
 
прельщают обстоятельной нагрузкой,
 
любовью, вовлечением в союз.
 
Она уходит с пионервожатым
 
на озеро — и песня перед ней…
 
Над озером склонясь, как над ушатом,
 
они глядят на пестрых окуней.
 
Как тесен мир.
 
Два с половиной метра
 
прекрасного прибрежного песка,
 
да птица серая,
 
да посвист ветра,
 
да гнусная козявка у виска.
 
О чем же думать в полночь?
 
О потомках?
 
О золоте?
 
О ломоте спинной?
 
И песня задыхается о том, как
 
забавно под серебряной луной…
 
Под серебряной луной,
 
в голубом садочке,
 
над серебряной волной,
 
на златом песочке
 
мы радуемся — мальчики — и плачем,
 
плывет любовь, воды не замутив,
 
но все-таки мы кое-что да значим,
 
секретари райкомов и актив.
 
Я буду жить до старости, до славы
 
и петь переживания свои,
 
как соловьи щебечут, многоглавы,
 
многоязыки, свищут соловьи.
 
 
  
Открытие лета
 
 
 
Часу в седьмом утра, зевая,
 
спросонья подойду к окну —
 
сегодня середина мая,
 
я в лето окна распахну.
 
Особенно мне ветер дорог,
 
он раньше встал на полчаса
 
и с хлопаньем оконных створок
 
и занавеской занялся.
 
Он от Елагина, от парка,
 
где весла гнутся от воды,
 
где лето надышало жарко
 
в деревья,
 
в песню
 
и пруды,
 
в песок, раскиданный по пляжу,
 
в гирлянд затейливую пряжу,
 
в желающие цвесть сады…
 
 
 
Оно приносит населенью
 
зеленые свои дары,
 
насквозь пропахшее сиренью,
 
сиреневое от жары,
 
и приглашает птичьим свистом
 
в огромные свои сады,
 
все в новом,
 
ситцевом
 
и чистом
 
и голубое от воды,
 
все золотое,
 
расписное,
 
большое,
 
легкое,
 
лесное,
 
на гичке острой,
 
на траве,
 
на сквозняке,
 
на светлом зное
 
и в поднебесной синеве.
 
Я ошалел от гама, свиста
 
и песни, рвущейся к окну, —
 
рубаху тонкого батиста
 
сегодня я не застегну.
 
 
 
Весь в легком, словно в паутинах,
 
туда, где ветер над рекой, —
 
я парусиновый ботинок
 
шнурую быстрою рукой,
 
туда, где зеленеет заросль,
 
где полводы срезает парус,
 
где две беды,
 
как полбеды,
 
где лето кинулось в сады.
 
 
 
Я позвоню своей дивчине
 
4—20–22,
 
по вышесказанной причине
 
скорей
 
туда,
 
на Острова.
 
 
 
Вы понимаете? Природа,
 
уединенье в глубь аллей —
 
мои четыре бутерброда
 
ей слаще всяких шницелей.
 
Мне по-особенному дорог,
 
дороже всяческих наград
 
мой расписной,
 
зеленый город,
 
в газонах, в песнях
 
Ленинград.
 
Я в нем живу,
 
пою,
 
ликую,
 
люблю
 
и радуюсь цветам,
 
и я его ни за какую
 
не променяю,
 
не отдам.
 
 
  
Мечта
 
 
 
Набитый тьмою, притаился омут,
 
разлегся ямой на моем пути.
 
Деревья наряжаются и стонут,
 
и силятся куда-нибудь уйти.
 
Не вижу дня,
 
не слышу песен прежних.
 
Огромна полночь, как вода, густа.
 
Поблизости ударит о валежник,
 
как по льду проскользнувшая звезда.
 
Мне страшно в этом логове природы —
 
висит сосны тяжелая клешня.
 
Меня, как зверя, окружают воды —
 
там щуки ударяются плашмя,
 
подскакивая к небу.
 
Воздух черен,
 
а по небу, где бурю пронесло,
 
рассеяно горячих, легких зерен
 
уму непостижимое число.
 
Но мне покой в любую полночь дорог, —
 
он снизойдет, огромный и густой,
 
и, золотой облюбовав пригорок,
 
я топором ломаю сухостой.
 
Я подомну сыреющие травы,
 
я разведу сияние костра —
 
едучий дым махорочной отравы,
 
сырая дрожь — предчувствие утра —
 
и не заснуть.
 
Кукушка куковала
 
позавчера мне семьдесят годов,
 
чтобы мое веселье побывало
 
и погуляло в сотне городов,
 
чтобы прошел я, все запоминая,
 
чтоб чистил в кавалерии коня,
 
чтоб девушка, какая-то иная,
 
не русская,
 
любила бы меня.
 
Она, быть может, будет косоглаза,
 
и некрасива, может быть она.
 
Пролезет в сердце гулкое, пролаза,
 
и там начнет хозяйничать одна.
 
Деревья ходят парами со стуком,
 
летит вода, рождаются года, —
 
мы сына назовем гортанным звуком,
 
высоким именем: Карабада.
 
«Ты покачай Карабаду,
 
баюкай,
 
чтоб не озяб, подвинь его к огню».
 
С какой тоской
 
и с радостью,
 
и мукой
 
Карабаде я песню сочиню!
 
Пройдут его мальчишеские годы,
 
а он ее запомнит, как одну,
 
про разные явления природы,
 
про лошадей,
 
про саблю,
 
про войну,
 
про заячью охоту,
 
про осину,
 
про девушку не русскую лицом,
 
и никогда не стыдно будет сыну
 
за песню, сочиненную отцом…
 
Но мне — пора.
 
В болоте кряковая
 
свой выводок пушистый повела.
 
До вечера мечтанья забывая,
 
патроны в оба двигаю ствола.
 
Еще темно,
 
но лес уже звучащим
 
тяжелым телом движется вдали,
 
и птицы просыпаются по чащам,
 
и девушки по ягоды пошли.