Лирика 30-х годов

  
«В Нижнем Новгороде с откоса…»
 
 
 
В Нижнем Новгороде с откоса
 
чайки падают на пески,
 
все девчонки гуляют без спроса
 
и совсем пропадают с тоски.
 
Пахнет липой, сиренью и мятой,
 
небывалый слепит колорит,
 
парни ходят —
 
картуз помятый,
 
папироска во рту горит.
 
Вот повеяло песней далекой,
 
ненадолго почудилось всем,
 
что увидят глаза с поволокой,
 
позабытые всеми совсем.
 
Эти вовсе без края просторы,
 
где горит палисадник любой,
 
Нижний Новгород,
 
Дятловы горы,
 
ночью сумрак чуть-чуть голубой.
 
 
 
Влажным ветром пахнуло немного,
 
легким дымом,
 
травою сырой,
 
снова Волга идет, как дорога,
 
вся покачиваясь под [13] горой.
 
 
 
Снова, тронутый радостью долгой,
 
я пою, что спокойствие — прах,
 
что высокие звезды над Волгой
 
тоже гаснут на первых порах.
 
Что напрасно, забытая рано,
 
хороша, молода, весела,
 
как в несбыточной песне, Татьяна
 
в Нижнем Новгороде жила.
 
 
 
Вот опять на песках, на паромах
 
ночь огромная залегла,
 
дует запахом чахлых черемух,
 
налетающим из-за угла,
 
тянет дождиком,
 
рваною тучей
 
обволакивает зарю, —
 
я с тобою на всякий случай
 
ровным голосом говорю.
 
 
 
Наши разные разговоры,
 
наши песенки вперебой.
 
Нижний Новгород,
 
Дятловы горы,
 
ночью сумрак чуть-чуть голубой.
 
 
  
Спасение
 
 
 
Пусть по земле летит гроза оваций,
 
Салют орудий тридцатитройной —
 
нам нашею страною любоваться,
 
как самой лучшей
 
нашею страной.
 
Она повсюду —
 
и в горах и в селах —
 
работу повседневную несет,
 
и лучших в мире —
 
храбрых и веселых —
 
она спасла, спасала и спасет.
 
И дальше в путь, невиданная снова,
 
а мы стеной, приветствуя, встаем, —
 
«Челюскина» команду,
 
Димитрова,
 
спасителей фамилии поем.
 
Я песню нашу лирикою трону,
 
чтоб хороша была со всех сторон,
 
а поезд приближается к перрону,
 
и к поезду подвинулся перрон.
 
Они пойдут из поезда,
 
и синий
 
за ними холод —
 
звездный, ледяной,
 
тяжелый сумрак
 
и прозрачный иней
 
всю землю покрывает сединой.
 
На них глядит остеклянелым глазом
 
огромная Медведица с высот,
 
бедой и льдами окружила разом
 
И к Северному полюсу несет.
 
А пароход измят, разбит, расколот,
 
покоится и стынет подо льдом —
 
медведи,
 
звезды острые
 
и холод
 
кругом, подогреваемый трудом.
 
Морями льдина белая омыта,
 
и никакая сила не спасет
 
и никогда…
 
На льдине лагерь Шмидта,
 
и к Северному полюсу несет.
 
А в лагере и женщины и дети,
 
медведи,
 
звезды острые,
 
беда,
 
и обдувает ужасом на свете
 
спокойные жилые города.
 
Но есть Союз,
 
нет выхода иного, —
 
а ночью льдина катится ядром,
 
наутро снова,
 
выходите снова
 
наутро —
 
расчищать аэродром.
 
А ночью стынут ледяные горы,
 
а звезды омертвели и тихи.
 
В палатках молодые разговоры,
 
и Пушкина скандируют стихи.
 
Века прославят
 
льдами занесенных
 
и снова воскрешенных на земле.
 
Спасителей прославят
 
и спасенных
 
пылающие звезды на Кремле.
 
Мы их встречаем песней и салютом,
 
пустая льдина к северу плывет,
 
и только кто-то
 
в озлобленье лютом
 
последний свой готовит перелет.
 
Мы хорошо работаем и дышим,
 
Как говорится, пяди не хотим,
 
но если мы увидим и услышим,
 
то мы тогда навстречу полетим.
 
Ты, враг, тоску предсмертную изведай,
 
мы полетим по верному пути,
 
чтобы опять — товарищи с победой,
 
чтобы опять товарища спасти.
 
 
  
Соловьиха
 
 
 
У меня к тебе дело такого рода,
 
что уйдет на разговоры вечер весь, —
 
затвори свои тесовые ворота
 
и плотней холстиной окна занавесь.
 
Чтобы шли подруги мимо, парни мимо
 
И гадали бы и пели бы скорбя:
 
Что не вышла под окошко, Серафима?
 
Серафима, больно скучно без тебя…
 
Чтобы самый ни на есть раскучерявый,
 
рвя по вороту рубахи алый шелк,
 
по селу Ивано-Марьино с оравой
 
мимо окон под гармонику прошел.
 
Он все тенором, все тенором, со злобой
 
запевал — рука протянута к ножу:
 
— Ты забудь меня, красавица,
 
попробуй…
 
Я тебе тогда такое покажу…
 
 
 
Если любишь хоть всего наполовину,
 
подожду тебя у крайнего окна,
 
постелю тебе пиджак на луговину
 
довоенного и тонкого сукна.
 
А земля дышала, грузная от жиру,
 
и от омута Соминого левей
 
соловьи сидели молча по ранжиру,
 
так что справа самый старый соловей.
 
Перед ним вода — зеленая, живая,
 
мимо заводей несется напролом —
 
он качается на ветке, прикрывая
 
соловьиху годовалую крылом.
 
И трава грозой весеннею измята,
 
дышит грузная и теплая земля,
 
голубые ходят в омуте сомята,
 
пол-аршинными усами шевеля.
 
А пиявки, раки ползают по илу,
 
много ужаса вода в себе таит —
 
щука — младшая сестрица крокодилу —
 
неживая возле берега стоит…
 
Соловьиха в тишине большой и душной…
 
 
 
Вдруг ударил золотистый вдалеке,
 
видно, злой, и молодой, и непослушный,
 
ей запел на соловьином языке:
 
— По лесам,
 
на пустырях
 
и на равнинах
 
не найти тебе прекраснее дружка —
 
принесу тебе яичек муравьиных,
 
нащиплю в постель я пуху из брюшка.
 
Мы постелем наше ложе над водою,
 
где шиповники все в розанах стоят,
 
мы помчимся над грозою, над бедою
 
и народим два десятка соловьят.
 
Не тебе прожить, без радости старея,
 
ты, залетная, ни разу не цвела,
 
вылетай же, молодая, поскорее
 
из-под старого и жесткого крыла.
 
 
 
И молчит она,
 
все в мире забывая, —
 
я за песней, как за гибелью, слежу…
 
Шаль накинута на плечи пуховая…
 
— Ты куда же, Серафима?
 
— Ухожу, —
 
Кисти шали, словно перышки, расправя,
 
влюблена она,
 
красива,
 
не хитра —
 
улетела.
 
Я держать ее не в праве —
 
просижу я возле дома до утра.
 
Подожду, когда заря сверкнет по стеклам,
 
золотая сгаснет песня соловья —
 
пусть придет она домой
 
с красивым,
 
с теплым —
 
меркнут глаз его татарских лезвия.
 
От нее и от него
 
пахнуло мятой,
 
он прощается у крайнего окна,
 
и намок в росе
 
пиджак его измятый
 
довоенного и тонкого сукна.