Лирика 30-х годов

  
Со съезда писателей
 
 
 
Это рушится песен лава,
 
как вода, горяча, жива:
 
наша молодость,
 
наша слава,
 
все наречия и слова.
 
И бараньи плывут папахи,
 
прихотливы и велики,
 
шелком вышитые рубахи
 
и английские пиджаки.
 
Самой красочной песни — длинной
 
путь-дорогой, строфа, беги.
 
Так же мягко идут козлиной
 
тонкой кожицы сапоги.
 
Горным ветром на нас подуло,
 
в облаках моя голова —
 
заунывные из аула
 
закружили меня слова.
 
Здесь, товарищи, без обмана,
 
песня славная глубока —
 
я приветствую Сулеймана,
 
дагестанского старика.
 
Мы гордимся такой нагрузкой —
 
замечателен песен груз —
 
и таджик, и грузин, и русский,
 
и татарин, и белорус.
 
Мы не сложим такого груза
 
на прекрасном пути своем —
 
мы, поэты всего Союза,
 
собираемся и поем.
 
О горах, уходящих в небо,
 
о морях молодого хлеба,
 
об Украине и Сибири,
 
о шиповнике над водой,
 
о стране — самой лучшей в мире,
 
самой вечной и молодой.
 
Эту песню залетную птичью
 
мы на сотни поем голосов,
 
похваляясь пушниной и дичью
 
всех опушек, болот и лесов,
 
лососиной,
 
охотой лосиной,
 
поговоркою областной,
 
похваляясь
 
березой,
 
осиной,
 
краснораменскою сосной.
 
Мы любуемся всем —
 
пилотом,
 
побежденным смертельным льдом,
 
стратостатами,
 
Красным Флотом,
 
обороною
 
и трудом.
 
Нашей Родины степи, склоны
 
мы, как песню, берем на щит.
 
Пушкин смотрит на нас с колонны,
 
улыбается и молчит.
 
Все прекраснее и чудесней
 
этот славный для нас старик,
 
и его поминает песней
 
всякий сущий у нас язык.
 
 
  
Вечер
 
 
 
Гуси-лебеди пролетели,
 
чуть касаясь крылом воды,
 
плакать девушки захотели
 
от неясной еще беды.
 
Прочитай мне стихотворенье
 
как у нас вечера свежи,
 
к чаю яблочного варенья
 
мне на блюдечко положи.
 
Отчаевничали, отгуляли,
 
не пора ли, родная, спать, —
 
спят ромашки на одеяле,
 
просыпаются ровно в пять.
 
Вечер тонкий и комариный,
 
погляди, какой расписной,
 
завтра надо бы за малиной,
 
за пахучею,
 
за лесной.
 
Погуляем еще немного,
 
как у нас вечера свежи!
 
Покажи мне за ради бога,
 
где же Керженская дорога,
 
обязательно покажи.
 
Постоим под синей звездою.
 
День ушел со своей маетой.
 
Я скажу, что тебя не стою,
 
что тебя называл не той.
 
Я свою называю куклой —
 
брови выщипаны у ней,
 
губы крашены спелой клюквой,
 
а глаза синевы синей.
 
А душа — я души не знаю.
 
Плечи теплые хороши.
 
Земляника моя лесная,
 
я не знаю ее души.
 
Вот уеду. Святое слово,
 
не волнуясь и не любя,
 
от Ростова до Бологого
 
буду я вспоминать тебя.
 
Золотое твое варенье,
 
кошку рыжую на печи,
 
птицу синего оперенья,
 
запевающую в ночи.
 
 
  
Прощание
 
 
 
На краю села большого —
 
пятистенная изба…
 
Выйди, Катя Ромашова, —
 
золотистая судьба.
 
Косы русы,
 
кольца,
 
бусы,
 
сарафан и рукава,
 
и пройдет, как солнце в осень,
 
мимо песен, мимо сосен, —
 
поглядите — какова.
 
У зеленого причала
 
всех красивее была, —
 
сто гармоник закричало,
 
сто девчонок закричало,
 
сто девчонок замолчало —
 
это Катя подошла.
 
Пальцы в кольцах, тело бело,
 
кровь горячая весной,
 
подошла она, пропела:
 
— Мир компании честной.
 
Холостых трясет
 
и вдовых,
 
соловьи молчат в лесу,
 
полкило конфет медовых
 
я Катюше поднесу.
 
— До свидания, — скажу, —
 
я далеко ухожу…
 
Я скажу, тая тревогу:
 
— Отгуляли у реки,
 
мне на дальнюю дорогу
 
ты оладий напеки.
 
Провожаешь холостого,
 
горя не было и нет,
 
я из города Ростова
 
напишу тебе привет.
 
Опишу красивым словом,
 
что разлуке нашей год,
 
что над городом Ростовом
 
пролетает самолет.
 
Я пою разлуке песни,
 
я лечу, лечу, лечу,
 
я летаю в поднебесье —
 
петли мертвые кручу.
 
И увижу, пролетая,
 
в светло-розовом луче:
 
птица — лента золотая —
 
на твоем сидит плече.
 
По одной тебе тоскую,
 
не забудь меня — молю,
 
молодую,
 
городскую,
 
никогда не полюблю…
 
И у вечера большого,
 
как черемуха встает,
 
плачет Катя Ромашова,
 
Катя песен не поет.
 
Провожу ее до дому,
 
сдам другому, молодому.
 
— До свидания, — скажу, —
 
я далеко ухожу…
 
Передай поклоны маме,
 
попрощайся из окна…
 
Вся изба в зеленой раме,
 
вся сосновая она,
 
петухами и цветами
 
разукрашена изба,
 
колосками,
 
васильками, —
 
сколь искусная резьба!
 
Молодая яблонь тает,
 
у реки поет народ,
 
над избой луна летает,
 
Катя плачет у ворот.