Избранные стихи (СИ)

1959
  
ПОЭТ НАЧАЛА ВЕКА
 
 
 
     Твой каждый стих — как чаша яда,
 
     Как жизнь, спаленная грехом,
 
     И я дышу, хоть и не надо,
 
     Нельзя дышать твоим стихом.
 
 
 
     Ты — бедный мальчик сумасшедший,
 
     С каких-то белых похорон
 
     На пиршество друзей приведший
 
     Колоколов прощальный звон.
 
 
 
     Прости меня, я как в тумане
 
     Приникну к твоему плащу
 
     И в черной выношенной ткани
 
     Такую стужу отыщу,
 
 
 
     Такой возврат невыносимый
 
     Смертельной юности моей,
 
     Что гул погибельной Цусимы
 
     Твоих созвучий не страшней.
 
 
 
     Тогда я простираю руки
 
     И путь держу на твой магнит.
 
     А на земле в последней муке
 
     Внизу — душа моя скорбит…
 
 
1959
  
ДВЕ ЛУННЫЕ СКАЗКИ
 
I. Луна в последней четверти
 
 
     В последней четверти луна
 
     Не понапрасну мне видна.
 
     И желтовата и красна
 
     В последней четверти луна,
 
     И беспокойна и смутна:
 
     Земле принадлежит она.
 
 
 
     Смотрю в окно и узнаю
 
     В луне земную жизнь мою,
 
     И в смутном свете узнаю
 
     Слова, что на земле пою,
 
     И как на черепке стою,
 
     На срезанном ее краю.
 
 
 
     А что мне видно из окна?
 
     За крыши прячется луна,
 
     И потому, как дым, смутна,
 
     Что на ущерб идет она,
 
     И потому, что так темна,
 
     Влюбленным нравится луна.
 
 
1946
II. Луна и коты
 
 
     Прорвав насквозь лимонно-серый
 
     Опасный конус высоты,
 
     На лунных крышах, как химеры,
 
     Вопят гундосые коты.
 
 
 
     Из желобов ночное эхо
 
     Выталкивает на асфальт
 
     Их мефистофельского смеха
 
     Коленчатый и хриплый альт.
 
 
 
     И в это дикое искусство
 
     Влагает зритель городской
 
     Свои предчувствия и чувства
 
     С оттенком зависти мужской.
 
 
 
     Он верит, что в природе ночи
 
     И тьмы лоскут, и сна глоток,
 
     Что ночь — его чернорабочий,
 
     А сам глядит на лунный рог,
 
 
 
     Где сходятся, как в средоточье,
 
     Котов египетские очи,
 
     И пьет бессонницы глоток.
 
 
1959
  
ПРЕВРАЩЕНИЕ
 
 
 
     Я безупречно был вооружен,
 
     И понял я, что мне клинок не нужен,
 
     Что дудкой. Марса я заворожен
 
     И в боевых доспехах безоружен,
 
     Что с плеч моих плывет на землю гнет,
 
     Куда меня судьба ни повернет,
 
 
 
     Что тяжек я всей тяжестью земною,
 
     Как якорь, волочащийся по дну,
 
     И цепь разматывается за мною,
 
     А я себя матросам не верну…
 
     И пожелал я
 
                        легкости небесной,
 
     Сестры чудесной
 
                        поросли древесной,
 
     Затосковал — и приоткрыл лицо,
 
     И ласточки снуют, как пальцы пряхи,
 
     Трава просовывает копьецо
 
     Сквозь каждое кольцо моей рубахи,
 
     Лежу, — а жилы крепко сращены
 
     С хрящами придорожной бузины.
 
 
1959
  
В ДОРОГЕ
 
 
 
     Где черный ветер, как налетчик,
 
     Поет на языке блатном,
 
     Проходит путевой обходчик,
 
     Во всей степи один с огнем.
 
 
 
     Над полосою отчужденья
 
     Фонарь качается в руке,
 
     Как два крыла из сновиденья
 
     В средине ночи на реке.
 
 
 
     И в желтом колыбельном свете
 
     У мирозданья на краю
 
     Я по единственной примете
 
     Родную землю узнаю.
 
 
 
     Есть в рельсах железнодорожных
 
     Пророческий и смутный зов
 
     Благословенных, невозможных,
 
     Не спящих ночью городов.
 
 
 
     И осторожно, как художник,
 
     Следит проезжий за огнем,
 
     Покуда железнодорожник
 
     Не пропадет в краю степном.
 
 
1959
  
Эсхил
 
 
 
     В обнимку с молодостью, второпях
 
     Чурался я отцовского наследия
 
     И не приметил, как в моих стихах
 
     Свила гнездо Эсхилова трагедия.
 
 
 
     Почти касаясь клюва и когтей,
 
     Обманутый тысячелетней сказкою,
 
     С огнем и я играл, как Прометей,
 
     Пока не рухнул на гору кавказскую.
 
 
 
     Гонца богов, мальчишку, холуя,
 
     На крылышках снующего над сценою,
 
     — Смотри, — молю, — вот кровь и кость моя,
 
     Иди, возьми что хочешь, хоть вселенную!
 
 
 
     Никто из хора не спасет меня,
 
     Не крикнет: 'Смилуйся или добей его!'
 
     И каждый стих, звучащий дольше дня.
 
     Живет все той же казнью Прометеевой.