Стихотворения и поэмы

  
3. ХОЗЯЕВА
 
 
 
Низко кланяясь, провожала управа,
 
Лошадь рванула — сойти с ума,
 
Налево — лабазы его, а направо —
 
Им же построенные дома.
 
 
 
А сбоку саней медленно едет,
 
Снегом и ветром обдавая на миг,
 
Весь мир, разбитый на «де?бет» и «кре?дит»,
 
Занесенный в рубрики бухгалтерских книг.
 
 
 
Купола церквей — как пробки графинов.
 
Зело выдыхается это вино.
 
Кладбище в жимолости и рябинах:
 
Здесь-де покоиться суждено.
 
 
 
Годы легли по откосам чалым,
 
Как козырные тузы крестей.
 
Души загубленных по отвалам
 
Изредка встанут во мгле ночей.
 
 
 
Души всех тех, кто погиб в юродстве
 
(Вниз пригибаются плечи их),
 
Тяжбы в старинных судах сиротских,
 
Торжище ярмарок площадных.
 
 
 
Сядет обедать — уха стерляжья.
 
Скучно идет с коньяком обед.
 
Сын-гимназист, бормоча, расскажет:
 
«Жил-де на севере людоед».
 
 
 
Покажется сразу: пельмени — уши,
 
Злобно мигают глаза сельдей,
 
В черном рассоле коптятся души
 
Всех позагубленных им людей.
 
 
 
В комнату бросится прямо с инею
 
И поясные поклоны бьет.
 
Ветер уходит в Китай да в Индию,
 
Неопалимой тропарь поет.
 
 
 
Церковь построит, на бедных тысячу,
 
Но не оставит сего в тиши,
 
Толстый бухгалтер на счетах вычислит
 
Цену спасенья его души.
 
 
 
Деньги дарит он теперь, раздобрясь.
 
Надобно всё ж искупить добром
 
Трупы шахтеров и брата образ.
 
(За ассигнации. Топором.)
 
 
 
Так бы и жил, да нежданно выплыл,
 
Всех сотрапёзников веселя,
 
Купчик из Питера — голос сиплый,
 
В кожаной сумочке векселя.
 
 
 
Месяц прошел, — прииска ему продал,
 
Тихо заплакал: «Что ж, володей»,
 
Но следом за купчиком шла порода
 
Совсем непонятных, чужих людей.
 
 
 
Никто из них не ел струганину,
 
Они и не знали, как водку пьют,
 
Когда баргузин вдруг ударит в спину
 
И дымный мороз невозбранно лют.
 
 
 
Они аккуратно носили фраки,
 
Души свои не трясли до дон,
 
Вовек никому не кричали: «враки»,
 
А всё по-французски: «pardon, pardon».
 
 
 
Их имя со страху едва лепечется,
 
Топырясь, идут упыри-года,
 
И стало подвластно им всё купечество,
 
Процентом напуганы города.
 
 
1933
 
  
4. РОМАНСЫ
 
 
 
Есть один романс старинный.
 
На отверженной заре,
 
Ночью зимней, длинной-длинной,
 
Он гремел на Ангаре.
 
 
 
«Моего ль вы знали друга?
 
Он был бравый молодец,
 
В белых перьях штатский воин,
 
Первый в бале и боец».
 
 
 
В белых перьях ходит вьюга.
 
Зимний вечер хмур и тих.
 
Кто идет? Найду ли друга
 
У шлагбаумов пустых?
 
 
 
От него пришел гостинец,
 
И тоскуют на току
 
Сто дебелых именинниц
 
По Иркутску-городку.
 
 
 
Эти годы отступили,
 
Отстучали в барабан,
 
Колчаковцы прокатили
 
По Сибири шарабан.
 
 
 
То английский, то японский
 
Танец грянет на балах,
 
И поет правитель омский
 
В смуте виселиц и плах.
 
 
 
«Белы струги, белы перья,
 
Не хватает якорей,
 
Где дредноут твой, империя,
 
В глубине каких морей?»
 
 
 
А по Лене ходят паузки,
 
Бьет по отмелям весна,
 
В деревнях, в Тутурах, в Павловске
 
Не гуляют лоцмана.
 
 
 
Моего ль вы знали лоцмана
 
С красной лентой у штыка?
 
Вместе с ним дозоры посланы
 
Партизанского полка.
 
 
1933
 
  
5. В БЕГА
 
 
 
«В бега!» — закричали тебе снегири,
 
«В бега!» — громыхают на шахте бадьи,
 
«В бега!» — зарывается в гальку кайла,
 
«В бега!» — прижимается к локтю разрез,
 
Как ель, на костре придорожном сгори,
 
Хоть в дальней дороге без хлеба умри,
 
Послушай, что скажут ребята твои:
 
За прииском сразу — крутая скала,
 
За ней пригибается к северу лес,
 
Хоть из носу кровь, собирайся в поход
 
От этих гремящих без устали вод.
 
 
 
Нарядчик тебя в три погибели гнул,
 
Пять шкур барабанных с тебя он содрал.
 
Твой брат в дальнем шурфе навеки уснул,
 
Беги за Байкал и беги за Урал!
 
 
 
Глядит на тебя, не моргая, дупло,
 
И неясыть-филин дорогой кричит,
 
Уходит в тайгу отработанный штрек,
 
Бежит впереди он, и стало светло,
 
И сумрак широким крылом развело,
 
И прыгает белка, и коршун летит.
 
 
 
Тебя управляющий розгами сек,
 
Ты нож ему в сердце — он сразу упал,
 
Беги, задыхаясь, покуда живой,
 
Старинной, заветной, болотной тропой.
 
На небе сто звезд, словно сотни стрижей,
 
Дорожный кустарник рыжей и рыжей.
 
 
 
Ты счастья искал, — но к туманной стене
 
Приковано счастье цепями семью,
 
На семь завинчено крепких винтов.
 
Разрыв-трава и листок-размыкай
 
Напрасно тебе снились во сне,
 
Напрасно за ними ты шел по весне,
 
Покинув деревню и бросив семью.
 
Отвал отработан, ты тоже готов,
 
Ложись на дороге, ложись — умирай.
 
Дожди тебя били, слепили снега,
 
И кости твои обглодала цинга.
 
 
 
В последнюю вспомнишь минуту свою
 
Вашгерды, проселки, жену в шушуне,
 
Кушак кумачовый и шаль на груди,
 
И песню, которую нянчил якут,
 
И шаньги, которые девки пекут,
 
Березы и сосны в родимом краю,
 
Дороги, бегущей на юг, колею,
 
Реку при дороге, овраг при луне,
 
Кривые кресты на путях впереди.
 
Неужто всё запросто — сумрак и мгла,
 
И жизнь мимоходом, как шитик, прошла?
 
 
 
Мы едем тайгою. Валежника треск.
 
Век прошлый хрустит под копытом.
 
С твоей ли могилы разломанный крест
 
Нам знаменьем машет забытым?
 
 
1933