Поэзия и проза Древнего Востока

  
Глава 27
 
И продолжал Иов говорить рассуждение свое и сказал:
 
 
«Клянусь Богом, отнявшим право мое,
 
Крепким, уязвляющим душу мою, —
 
доколе дыхание мое во мне
 
и Дух Божий в ноздрях моих,
 
не изрекут неправды мои уста
 
и язык мой не скажет лжи!
 
 
 
Вас правыми признать? Да не будет того!
 
Пока жив, не отступлюсь от простоты моей;
 
правоту мою держу и не выпущу из рук;
 
не осудит жизни моей сердце мое!
 
 
 
Да причтется к злодеям мой враг
 
и к неправедным-восстающий на меня!
 
Что за надежда отступнику, когда возьмет,
 
когда исторгнет Бог душу его?
 
Божья Сила услышит ли вопль его,
 
когда придет на него беда?
 
Будет ли утешаться о Крепком он
 
и Бога призывать на всякий час?
 
Покажу вам, что в Божьей руке;
 
как действует Крепкий, не скрою от вас.
 
Впрочем, вы и сами видели все;
 
к чему же столько пустых слов?
 
 
 
Вот какой от Бога злому удел,
 
вот часть, что от Крепкого насильник возьмет:
 
растут сыновья у него, — так под меч,
 
и не насытятся хлебом потомки его;
 
оставшихся по нем похоронит смерть,
 
и вдовы его не оплачут его;
 
если наберет он серебра, как песка,
 
как грязи, наготовит одежд, —
 
он наготовит, но праведник возьмет,
 
и серебро получит в удел, кто чист!
 
Он строит жилище свое, как паук,
 
как сторож, что ставит себе шалаш;
 
уснет богачом, но встанет нищ:
 
откроет глаза — и нет ничего!
 
Ужасы настигнут его, как вода,
 
ночью унесет его смерч —
 
восточный ветер подхватит его
 
и сдует его с места его,
 
ринется на него и не пощадит,
 
как бы ни рвался он спастись!
 
Только всплеснут руками о нем,
 
только посвищут ему вслед.
 
 
  
Глава 28
 
 
 
Так! Копи есть для сребра,
 
и для золота горнило есть,
 
железо добывают из земли
 
т плавят из камня медь.
 
Тьме ставит предел человек»
 
исследует все концы,
 
камень мрака и смертную тень.
 
Рудокопы, сокрытый люд,
 
иссекают ямы в безвестных местах,
 
зыблются вдали от людей.
 
Порождающая злаки земля
 
изнутри изрыта огнем:
 
залежь сапфира в камнях ее,
 
и песчинки золота в них.
 
К ним тропу не знает орел,
 
не видел ее коршуний глаз,
 
не топтал ее гордый зверь,
 
и львенок по ней не ходил.
 
С гранитом борется человек,
 
исторгает он корни гор,
 
прорезает проходы в скале —
 
все самоцветы открыты оку его;
 
сдерживает он напор родников
 
и сокровенное выносит на свет!
 
Но мудрость — где ее обрести
 
и где разумения копь?
 
 
 
Человек не знает к ней стезю,
 
и ее не сыскать в стране живых.
 
Бездна говорит: «Во мне ее нет!»
 
И Море говорит: «Не у меня!»
 
За золото ее не отдают,
 
не покупают на вес серебра;
 
не добудет ее Офирский клад,
 
ни многоценный оникс, ни ляпис-лазурь;
 
не оплатить ее золотом и стеклом,
 
не выменять ее на дорогой сосуд;
 
не идут в счет ни кораллы, ни хрусталь,
 
и ценней жемчужин мудрости дар;
 
не оплатит ее Кушитский топаз,
 
за чистое золото не отвесят ее.
 
 
 
Но мудрость — где ее обрести
 
и где разумения копь?
 
 
 
Она сокрыта от глаз всего, что живет,
 
и от птиц небесных утаена.
 
И Аввадон и смерть говорят:
 
«Только слухом мы слышали весть о ней!»
 
 
 
Бог — вот кто знает к ней путь,
 
и Он ведает место ее,
 
ибо видит Он до концов земли,
 
и все, что под небом, зримо Ему!
 
Когда Он ветру давал мощь,
 
и полагал меру движенью вод,
 
и для дождя назначал устав
 
и стезю для громоносных туч,
 
вот тогда Он узрел, исчислил ее,
 
испытал ее, и устроил ее, —
 
 
 
и сказал человеку так:
 
 
 
«Вот, бояться Господа — это мудрость,
 
и удаляться от зла — разум».
 
 
  
Глава 29
 
И продолжал Иов произносить рассуждение свое, и сказал:
 
 
«О, стать бы мне, как в прежние дни,
 
как в месяцы, когда хранил меня Бог,
 
возжигал светильник над моей главой,
 
и в свете Его я шел среди тьмы;
 
как был я во дни моих ранних лет,
 
когда Бог миловал мой шатер,
 
когда еще Крепкий был со мной
 
и дети мои — вокруг меня;
 
когда во млеке омывались мои шаги
 
и скала изливала для меня елей!
 
Выходил ли я к воротам градским,  [983]
 
посреди площади восседал —
 
юноши прятались, завидев меня,
 
а старцы, поднявшись, оставались стоять.
 
Вельможи смолкали передо мной,
 
прижимали палец к своим губам;
 
и стихала старейшин речь,
 
и к гортани прилипали их языки.
 
 
 
Слышало ухо — и завидовало мне,
 
видело око — и хвалило меня!
 
 
 
Ибо я спасал кричащего бедняка
 
и сироту, что помощи не найдет;
 
благословение страдальца было на мне,
 
и утешалось обо мне сердце вдовы.
 
Как в ризу, в правду облачался я,
 
возлагал на себя справедливость, как тюрбан;
 
я был глазами для того, кто слеп,
 
и ногами — для бессильного ходить.
 
Для нищих являл я собой отца,
 
в дело незнакомца вникал умом,
 
челюсть беззаконного сокрушал,
 
исторгал добычу из его зубов!
 
 
 
И думал я: скончаюсь в моем гнезде,
 
словно птица Феникс, прожив жизнь;  [984]
 
корни мои открыты воде,
 
и роса ночует на моих ветвях;
 
не стареет слава моя у меня,
 
и крепок лук мой в руке моей!
 
 
 
Предо мною стихали, внимали мне,
 
молча выслушивали мой совет;
 
после слов моих кончали судить,
 
и речь моя росилась на них.
 
Как проливня вод, ожидали меня,
 
как позднему дождю, открывали рот:
 
улыбнусь — не смеют верить глазам,
 
просияю ликом — и они не скорбят!
 
Я назначал им пути, воссев, как глава,
 
как царь в кругу дружины своей,
 
утешая плачущего печаль.