Поэзия и проза Древнего Востока

  
Сутта о стреле («Сутта — нипата», 574–593)
 
 
 
Воистину жизнь смертных
 
Беспричинна и непонятна,
 
Краткосрочна и беспокойна,
 
Исполнена мук тяжких.
 
 
 
Невозможно ведь так сделать,
 
Чтоб не умереть, родившись.
 
За старостью следует смерть, —
 
Таков закон непреложный.
 
 
 
Как у плодов созревших
 
Страх поутру сорваться,
 
Так и у тех, кто родился,
 
Вечный страх перед смертью.
 
 
 
Ведь, как кувшины и чаши,
 
Что сделал из глины горшечник,
 
Все когда-нибудь разобьются,
 
Так прервется и жизнь смертных.
 
 
 
Глупец и мудрец ученый,
 
Старик и юноша нежный —
 
Все они кончат смертью,
 
Над всеми — власть смерти.
 
 
 
И когда она их настигнет
 
И они отсюда уходят,
 
Не удержать тогда отцу сына,
 
Родичу не защитить родного.
 
 
 
Подряд, как коров на бойню,
 
Смерть уводит с собой смертных
 
А родные глядят им вслед,
 
Тоскуя и горько плача.
 
 
 
Как видишь, мир поражен
 
Старостью и смертью.
 
Но мудрецы не скорбят,
 
Непреложность закона зная.
 
 
 
Ведь тебе не известен путь,
 
Каким он пришел и ушел.
 
Не зная конца пути,
 
О чем ты рыдаешь?
 
 
 
И если бы тот, кто скорбит,
 
Как безумный, себя терзая,
 
Выигрывал этим хоть что-то,
 
То же делал бы мудрый.
 
 
 
Но скорбью и горьким плачем
 
Не обретают покоя.
 
Лишь сильней становятся муки,
 
Слабеет и сохнет тело.
 
 
 
Тот, кто себя терзает,
 
Становится худ и бледен.
 
Но ему не вернуть умерших.
 
Тщетны рыданья и вопли.
 
 
 
Не убивающий скорбь
 
Страдает еще сильнее;
 
Рыдающий над покойным
 
Попадает во власть скорби.
 
 
 
Взгляни на этих людей,
 
Спешащих к перерожденью, —  [753]
 
Они, в лапы смерти попав,
 
Как рыбы в сетях, бьются.
 
 
 
Все ведь бывает не так,
 
Как о том помышляешь.
 
Знай же — разлука эта
 
С родными неизбежна.
 
 
 
И пусть даже сотню лет
 
Ты проживешь или больше,
 
Все равно от близких уйдешь,
 
Расставшись с жизнью здешней.
 
 
 
Так перестань же рыдать!
 
Послушай совет архата,  [754]
 
О покойном скажи себе:
 
«Мне его не найти больше».
 
 
 
Когда загорается дом,
 
Пламя тушат, залив водою.
 
Так и тот, кто мудр и учен,
 
Тверд и исполнен достоинств,
 
Разгоняет возникшую скорбь
 
Тут же, как ветер — солому.
 
 
 
И если счастья желаешь,
 
То причитанья и вопли,
 
Желания и недовольства, —
 
Эту стрелу — из себя вырви!
 
 
 
Отравленную стрелу вырвав,
 
Покой обретешь душевный.
 
Уничтожив в себе все печали,
 
Беспечальным станешь, потухшим.
 
 
  
Из «Тхерагатхи» и «Тхеригатхи»  [755]
 
Переводы Ю. Алихановой
  
Гатха Тхеры Саппаки («Тхерагатха», 307–310)
 
 
 
Когда журавлиха, завидев черную тучу,  [756]
 
Расправляет ослепительно-белые крылья
 
И в страхе, стремясь укрыться от ливня, летит к скалам,
 
Аджакара?ни-река бывает тогда так прекрасна!
 
 
 
Когда журавлиха, завидев черную тучу,
 
Взмывает вверх, белизною слепящей сверкая,
 
И в страхе, не зная, где скрыться, расселину ищет,
 
Аджакарани-река бывает тогда так прекрасна!
 
 
 
Да и как тут в восторг не прийти
 
От раскидистых джа?мбу,  [757]
 
Что украшают берег реки
 
За моею пещерой?
 
 
 
Лягушкам здесь не угрожает змеиное племя.
 
Важно квакая, они говорят друг другу:
 
«Еще не время уходить от горных речек;
 
Аджакарани надежна, благостна и прекрасна».
 
 
  
Гатха Тхеры Бхуты («Тхерагатха», 518–526)
 
 
 
Когда мудрый постиг, что не только старость и смерть,
 
Но и все, к чему влекутся глупцы, есть страданье,
 
И теперь размышляет, страданье поняв до конца, —
 
Есть ли в мире бо?льшее наслажденье?
 
 
 
Когда привязанность, приносящую горе,
 
Всеми печалями мира чреватую жажду
 
Победив и уничтожив в себе, он размышляет, —
 
Есть ли в мире бо?льшее наслажденье?
 
 
 
Когда благой, изгоняющий всякую скверну,
 
Восьмеричный путь,  [758]из всех путей наилучший,
 
Мудрости оком узрев, он размышляет, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье?
 
 
 
Когда он творит в себе независимый мир,
 
Где царит покой, где нет печали и нет пыли
 
И где разрываются все оковы и все путы, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье?
 
 
 
Когда в небе гремят барабаны грома
 
И потоки дождя затопляют пути птичьи,
 
А бхикшу, в пещере укрывшись, размышляет, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье?
 
 
 
Когда на берегу заросшей цветами реки,
 
Над которой в венок сплелись верхушки деревьев,
 
Он сидит и, радостный, размышляет, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье?
 
 
 
Когда глубокой ночью в безлюдном лесу
 
Дикие звери рычат и ливень шумит,
 
А бхикшу, в пещере укрывшись, размышляет, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье!
 
 
 
Когда, бесстрашный, мысли свои укротив,
 
Среди скал, под сводом пещеры горной
 
Он, от скверны очистившись, размышляет, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье?
 
 
 
И когда, счастливый, без печали, смыв скверну,
 
От помех, страстей, желаний освободившись
 
И все язвы уничтожив, он размышляет, —
 
Есть ли в мире большее наслажденье?