Песни действия

  
Шахта Пеннарби-Майн
 
 
 
Пеннарби-Майн — и крута, и темна.
 
Восемь футов — её ширина.
 
Вглубь — восемьсот (Под ногами нетвердо:
 
Включён подъемник Уинчмена Форда).
 
«Вниз не смотри
 
И возьми себя в руки!» —
 
Первооснова шахтерской науки
 
В Пеннарби-Майн.
 
 
 
Раз незнакомца сюда занесло.
 
Вот где от меха народ затрясло!
 
Модный костюм, котелок да ботинки, —
 
Весь из себя как с журнальной картинки.
 
Встал на носки
 
И спустился, лощеный,
 
Словно бульвар ему был здесь мощеный
 
В Пеннарби-Майн.
 
 
 
— Прибыл из Лондона. Золото? Да?
 
Что вы копаете? Ах, господа!
 
Дайте лопату! Зуд меня гложет:
 
Что-то и я накопаю, быть может!
 
Ну и жара!
 
Неужели всё время
 
Спину вам гнет, словно тяжкое бремя,
 
Пеннарби-Майн?
 
 
 
Так повстречались не люди — миры:
 
Тяжкой работы и легкой игры.
 
Видя. как пот прошибал джентльмена,
 
Громко смеялась шахтерская смена.
 
— Браво, дружище!
 
— Замёрзнешь — согреем! —
 
Эхом гуляло по галереям
 
Пеннарби-Майн.
 
 
 
Карнбрей Боб, пеннарбийский мудрец,
 
Гостю сказал: — Здесь, увы, не дворец!
 
Ежели запах учуяли серный,
 
Значит, вы знак получаете верный
 
Глубже копнуть, —
 
Навсегда здесь остаться.
 
Стоило б каждому с этим считаться
 
В Пеннарби-Майн!
 
 
 
Олово! — вдруг перебил его гость.
 
В жилу хотел бы ткнуть свою трость,
 
И потянулся, и в черную яму
 
Ухнул, да так, что не вспомнил и маму!
 
— Господи!
 
— Надо ж такому случиться! —
 
Как побледнели чумазые лица
 
В Пеннарби-Майн!
 
 
 
Нет! Уцепился за узкий карниз,
 
Ногти ломает, не падает вниз.
 
— Клети дождитесь! Эй, сэр, осторожно!
 
Эта веревка — совсем ненадежна!
 
Нет, все равно
 
Ухватился за стропы!
 
Тянем! — кричали вокруг рудокопы
 
Пеннарби-Майн.
 
 
 
— Дружненько! Разом! Ну вот, наконец…
 
Гость-то наш — дышит! Какой молодец!
 
Дышит, как бык, а не фат с Пикадилли.
 
Вот где геройство! Всех убедили,
 
Даром что франтом
 
Явились вначале.
 
Сэр, вашу руку! — шахтеры вскричали
 
В Пеннарби-Майн. [5]
 
 
  
Поле для игры в гольф
 
 
 
Дует бриз на пригорке.
 
Задвигаем конторки!
 
Выйдем в поле, где клюшки и лунки,
 
Где цветение дрока
 
Впечатляет глубоко,
 
Где играют спортивные струнки.
 
Голубые палаты,
 
Где любые кантаты
 
Исполняет пернатое племя,
 
Игровые площадки
 
Или царство брусчатки, —
 
Выбирайте же, — самое время!
 
 
 
О мячах и о метках,
 
О любителях метких
 
Мы расскажем врачам, — а военным
 
Об участках препятствий,
 
Чтоб среди неприятствий
 
Был конечный успех — непременным.
 
Зачарованный вешкой,
 
Здесь политик с усмешкой
 
Говорит о «возвышенной цели»,
 
Здесь не квёлые клушки,
 
Здесь весёлые клюшки,
 
Здесь душа, здесь — восторг на пределе!
 
 
 
Ах, нечасто мы всё же
 
Прикасаемся к коже,
 
То бишь, к ручке, к её рукоятке,
 
Но со сталью упругой,
 
Как с любимой подругой,
 
Мы, встречаясь, дрожим в лихорадке.
 
Где спортивные клики,
 
Одобрение клики —
 
Грех великий, а радость — ничтожна:
 
Ведь с удачным ударом
 
Дар, доставшийся даром,
 
Право слово, сравнить невозможно!
 
 
 
Приходите, актёры,
 
Школяры, прокуроры,
 
Если злая хандра одолела.
 
На лужайке спортивной
 
От болезни противной
 
Вы избавитесь, — милое дело!
 
Мы устали от странствий
 
В бесконечном пространстве,
 
А идти ещё — годы и годы
 
Обо всём позабудем,
 
Ныне счастливы будем,
 
Если завтра вернутся невзгоды! [6]
 
 
.
  
УМИРАЮЩИЙ ПСАРЬ
 
 
 
Мне стало жарко, — собаки
 
заливались на все голоса, —
 
Себя не жалея, провёл в седле я
 
в тот день полтора часа.
 
«Джек, у меня чахотка, —
 
сказал я брату, — беда!»
 
И вот, не успел оглянуться,
 
как меня привезли сюда.
 
 
 
Ночью вспотел я, — слабость
 
меня охватила потом.
 
А нынче горло схватило, спёрло,
 
каждое слово — с трудом.
 
Замучил тяжёлый кашель,
 
не вижу, где тьма, где свет,
 
Беда! Не успел оглянуться,
 
и вот я — живой скелет.
 
 
 
И раньше-то весил мало,
 
а нынче — живой скелет,
 
И раньше-то весил мало,
 
а нынче — сошёл на нет.
 
И раньше-то весил мало,
 
а нынче, скажу без затей,
 
Вешу я ровно столько,
 
сколько самый худющий жокей.
 
 
 
Доктор твердит: причина,
 
что я тощего стал тощей,
 
В хворобных каких-то тварях,
 
что вроде сырных клещей.
 
Зовут их… Кажись, «мукробы»,
 
точно не помню я,
 
Но «муки» они мне «робят»
 
и не дают житья.
 
 
 
Всё, моя песня спета,
 
знаю, дела мои — швах.
 
Люди молчат, но это
 
прочёл я в людских глазах.
 
Херст за конюшней присмотрит,
 
за псарней — мой Джек дорогой,
 
Хотя присмотреть за сворой
 
я могу, как никто другой.
 
 
 
Всяк подтвердит, кто знает,
 
что я говорю не зря:
 
Нынче во всём Суррее
 
лучшего нет псаря.
 
Каждого пса щеночком
 
помню. Лежу пластом,
 
Но если увижу, что машет хвост,
 
я скажу, кто машет хвостом.
 
 
 
Чую природу, слышу
 
голос её живой!
 
Чую природу, знаю
 
каждый скулёж и вой.
 
Рядом со мной проведите
 
четыре десятка псов
 
И сорок их кличек вспомню
 
на сорок их голосов.
 
 
 
Книжек я не читаю,
 
мне ни к чему они.
 
Лошади и собаки, —
 
в них и труды, и дни.
 
Лошади и собаки, —
 
им я душевно рад:
 
Мне всегда интересно,
 
о чём они говорят.
 
 
 
Бешенство! То-то страсти! Сколько прошло? Пять лет.
 
Нейлер, пёсик мой бедный! — Помните или нет? —
 
Тащил я его из псарни, как тащат больных бродяг,
 
А после мне сказали,
 
что я спас остальных собак…
 
 
 
Помню, Хозяин сказал мне:
 
«Тебе бы за это, брат,
 
Крест Виктории дали,
 
когда бы ты был солдат».
 
Стало быть, мне в награду
 
орден бы дали — да-да! —
 
Когда бы в солдатском званье
 
я пребывал тогда.
 
 
 
Явился Священник с Библией,
 
пожелал мне её прочесть.
 
«Здесь всё, — пояснил Священник, —
 
обо всём, что на свете есть».
 
«А есть ли там о лошадках?» —
 
спросил я его всерьёз,
 
И он всякой всячины на вопрос означенный.
 
выдал мне целый воз.
 
 
 
Читал он мне долго-долго,
 
и, что интересней всего,
 
Там ни одна лошадка
 
не ржёт, как здесь, «и-го-го!»
 
И я сказал Священнику:
 
«Понятное дело, сэр:
 
Лошадка — библейская, древнееврейская,
 
и ржёт на другой манер!»
 
 
 
Когда Священник был мальчиком,
 
учил я его, как мог,
 
В седле держаться, но, надо признаться,
 
Священник — плохой ездок.
 
Священник твердит… О Боже,
 
я слышу охотничий рог!
 
Скорее окно откройте,
 
чтоб я свору услышать мог!
 
 
 
По землям нашего Сквайра
 
бежит она… Вот-те на!
 
Да это же лает Фанни!
 
Ей-Богу, она! Она!
 
Вот старый Боксёр залаял,
 
вот Храбрый залаял сам. —
 
Я не хвастал, сказав, что знаю
 
всю свору по голосам!
 
 
 
А ну-ка приподнимите…
 
Полюбуюсь минутку-две:
 
Вон Сквайр на мидлендской кобыле
 
скачет по мокрой траве.
 
Лошадка должна быть умной, —
 
иначе какой в ней прок? —
 
Чтоб осилить могла бы и холмы, и ухабы,
 
и лес, и душистый дрок.
 
 
 
Ты, что ягнёнок, блеешь. —
 
Джек, прекрати, наконец!
 
Рыдать? Да на кой? — Ты вспомни, какой
 
я прежде был молодец!
 
Даже гордые дамы не бывали упрямы
 
со мною наедине.
 
Прибегали соседки в лесные беседки
 
и без боя сдавались мне!
 
 
 
Славное было время!
 
В поле — шумной ордой:
 
Пёрселл скакал на чалой,
 
Доктор скакал на гнедой,
 
На серо-стальной — Хозяин;
 
не Бог весть какая масть,
 
Но лошадь, бывало, одолевала
 
ручей в двадцать футов, — страсть!
 
 
 
Кейна отлично помню
 
и Макинтайра — тож.
 
Здешних помню, нездешних,
 
старых и молодёжь.
 
Полный дом гостей! До мозга костей —
 
джентльмены. Жаль, господа
 
Нашу славную свору в её лучшую пору
 
уже не застали тогда.
 
 
 
Чу! Свора резко вдоль перелеска
 
рванула по следу — ату!
 
Притомились кони от такой погони,
 
поспеть им невмоготу.
 
Ветер в спину свищет, лис дорогу ищет, —
 
и найдёт! — и тогда, боюсь,
 
Вернётся свора, вернётся скоро,
 
вернётся ни с чем, клянусь!
 
 
 
Ха! Кто из норки там на разборки
 
крадётся? В глазах — огонь!
 
И — вперёд, на север, — в поля, где клевер;
 
но свора не мчит в погонь.
 
Ни пёс, ни псица за ним не мчится,
 
там всякий впал в слепоту.
 
Эй, Мэгги, жёнка, ты крикни звонко,
 
крикни вместо меня: «Ату!»
 
 
 
Ты слышишь? Лают, мне слух ласкают.
 
Ну, слава те! Взяли след.
 
Бегут из чащи и лают, — слаще
 
на свете музы?ки нет.
 
Их век лечил я, их век учил я,
 
и, Мэгги, пойми меня:
 
По ним я люто тоскую, будто
 
они мне и впрямь — родня.
 
 
 
«Всему — свой предел и время», —
 
Священник твердил не раз.
 
И конь, и пёс, и охотник
 
встретят свой смертный час.
 
Мой пыл всегдашний — мой день вчерашний,
 
который уже не вернуть.
 
Я тоже — скоро… Задёрни штору…
 
Мэгги, хочу уснуть… [7]