Санкт-Петербургский бал-маскарад-Драматическая поэма]

 
 
           МАКСИМОВА
 
Как пионерка, комсомолка, скажешь?
 
 
 
 
            ВАСИЛЬЕВ
 
Такою ты росла, как зов и счастье,
 
Стремленье к совершенству в каждом шаге,
 
Как в жизни, так на сцене, в фуэте!
 
 
 
 
          МАКСИМОВА
 
В прыжках подняться выше – к красоте,
 
Когда полет в сердцах людей все длится!
 
 
 
 
            ВАСИЛЬЕВ          
 
Но сердцем встрепенулся до волненья
 
Я на балу, на новогоднем, в школе,
 
Когда вошла ты в зал, сияя счастьем,
 
Пленительным до головокруженья!
 
 
 
 
           МАКСИМОВА
 
Сама я влюблена была в весь мир,
 
А он сосредоточился в Володе,
 
Который вдруг решился на признанье,
 
Заговорил как будто бы стихами!
 
 
 
 
             ВАСИЛЬЕВ
 
Я речь готовил прозой, вдруг стихами
 
Выходит, словно в шутку на балу, 
 
Замолк в испуге: засмеется Катя, -
 
И все пропало: жизнь, - а с нею сцена!
 
 
 
 
           МАКСИМОВА
 
Что я могла сказать? И я люблю?
 
Да отвечать ведь надобно стихами?
 
И тут решилась я на реверанс,
 
Как в шутку иль в насмешку, но всерьез,
 
Склоняясь так, взволнована до слез.
 
 
 
 
             ВАСИЛЬЕВ
 
И мы умчались, закружившись в вальсе!
 
 
 
 
           МАКСИМОВА
 
По возрасту Ромео и Джульетта!
 
 
 
 
             ВАСИЛЬЕВ
 
По внешности Ромео и Джульетта!
 
 
 
 
           МАКСИМОВА
 
И десять лет Ромео и Джульетта,
 
Ах, не на сцене, в жизни при Большом
 
Театре, с фуэте – как труд и слава.
 
 
 
 
             ВАСИЛЬЕВ
 
Увы! Уланова еще на сценах
 
Театров мира покоряет всех.
 
Любимый педагог, она, Джульетта,
 
Тобою занята, ролей хватает,
 
Пусть ты Джульетта юная, как дочь.
 
 
 
 
           МАКСИМОВА
 
Так годы юности и промелькнули.
 
 
В интерьере Розового павильона, заполняя его, мелькают сюиты то из балета «Жизель», то «Спартак», то «Анюта»…
 
 
«Спартак» - прямой заказ, как он удался?
 
 
            ВАСИЛЬЕВ
 
 
«Ромео и Джульетта»  - то ж заказ?
 
О, нет! Искусство Возрождения
 
В России – и «Анюта», и «Спартак».
 
 
Царское Село. Камеронова галерея. На площади внизу, на разных уровнях лестницы и вверху среди бюстов снопы света выхватывают знакомые нам образы, участвующих то в карнавальном шествии, то в танце.  Музыкальное и световое сопровождение создает феерическую атмосферу празднества, в котором принимают участие персонажи различных эпох. В нарядах женщин выделяется, как античность, русский ампир.
Музыка звучит торжественная, с нотами вселенского апокалипсиса. На средней площадке лестницы рояль, за которым священнодействует Скрябин в унисон с игрою света в небесах.
 
 
          ХОР ЖЕНЩИН
 
Перикл с Аспазией в движеньях танца
 
Задумчивы, исполнены величья,
 
Но и веселость светится в глазах!
 
 
 
А вот и Гамлет, с ним Офелия,
 
Вся убрана цветами, словно Флора,
 
Исполнена печали и любви…
 
 
 
Здесь Остроумова и Лебедев –
 
Вновь юны, гениальны и несчастны,
 
Вне жизни света, в муках творчества,
 
Как фуэте у пленников балета.
 
 
 
Максимова с Васильевым танцуют,
 
Как все в ряду, в изысканных костюмах,
 
С иголочки, парижских кутюрье,
 
С изяществом простых телодвижений
 
И с грацией любви, как благодать,
 
Сходящая на публику с небес
 
Весенних, в белоснежных облаках.
 
 
 
Какою долгою казалась жизнь
 
Со счетом лет, а все уж промелькнуло,
 
Умчалось, как весна заветная
 
Во возрасте Ромео и Джульетты.
 
Припухлость щек и жизни полнота
 
В ногах и туловище – красота
 
Девичья, как в избытке для балета, -
 
В замужестве спасение и счастье!
 
 
 
В зените творческих удач и славы,
 
Казалось, с опозданием свобода
 
Пришла и к нам… С распадом Родины,
 
С разрухой, с разграблением страны
 
И с погружением в Средневековье?
 
 
 
И в чем тут благо? Как нам рассудить?
 
А с новым обращеньем торжествует
 
Не Бог, не Правда, - Золотой Телец.
 
Великая эпоха закатилась!
 
 
      Музыка вселенская звучит.
  
КАРТИНА ШЕСТАЯ
 
Санкт-Петербург. Петропавловская крепость над Невой. Ночь. В чердачном проеме одного из зданий напротив по Дворцовой набережной свет лампочки освещает лицо, голос которого разносится, как суфлера, тихо, а мы воочию видим и слышим все происходящее, как на сцене бытия.
 
 
        ГОЛОС ПОЭТА
 
Угасли шум, стенанья, суета.
 
       Высоко, у креста,
 
В лучах зари над невскою твердыней
 
       Недвижно ангел стынет.
 
И в отсвете небес алтарь.
 
Мир праху твоему, последний царь!
 
    Да почиет людская злоба
 
У обретенного тобою гроба
 
      В пристанище царей,
 
Где льются фимиам и сладостный елей.
 
 
 
     Но, чу! Иль это наважденье?
 
        Как будто в наводненье,
 
     Всплывают с грохотом гробы,
 
И крышки прочь... О вещий знак судьбы!
 
 
 
Восстал царь Петр, вскипая гневом:
 
«Мы здесь, - промолвил, - меж землей и небом
 
Не токмо, исстрадавши, спим, -
 
Отечество, как ангелы, храним
 
Со всей российской ратью,
 
Победами увенчанные, к счастью.
 
 
 
Но ныне все не так, как встарь.
 
Броженье возбудив в народе, царь
 
         Отрекся от престола...
 
Смотрите-ка! Явился наконец Никола.
 
     Во след ему хвалу поют.
 
     Да у царей свой суд!»
 
 
 
Восставшие из гроба в облаченьях царских,
 
Воистину живые, в красках ярких,
 
    Признать не могут мертвеца:
 
Костей не досчитался и венца,
 
Величья ни в осанке, ни в движеньи, -
 
    Лишь тени смутное свеченье.
 
 
 
    «Таков он был - ни то ни сё,
 
    Зато и проворонил всё, -
 
Сказал один из Александров - Третий,
 
     Могучий, в скорбной речи. -
 
Стрелять любил он по воронам,
 
А словно целил по коронам
 
Властителей небесных и земных,
 
И всей семьей сошел за таковых!»
 
 
 
«Отец! - взмолился сын. - Я слаб и грешен.
 
        Но ныне я утешен,
 
Причислен к сонму государей вновь,
 
    Народа ощутив любовь
 
            И покаянье,
 
И с верой пробужденной воздаянье...»
 
 
 
«Народу ль каяться? Не ты ль отрекся сам
 
И предал власть, врученную царям?» -
 
Вся вспыхнула Екатерина, из принцесс,
 
Взошедшая на трон не без чудес.
 
 
 
Петр Третий тут расхохотался: «Как же!
 
Ты прост, старик, но не дурак же?
 
Как загнанных в походе лошадей,
 
Царей, ославив, убивают у людей!»
 
 
 
«Да, участь их жалка, - Екатерина
 
Перевела смущенный взор на сына,
 
    И Павел весь затрепетал,
 
Как будто вновь удавлен, и упал;
 
С главы его скатилась не без звона
 
         Российская корона;
 
Ее немедля поднял внук примерный -
 
О две короны Александр Первый,
 
Недаром впавший в смутный мистицизм,
 
     Так был повержен романтизм. -
 
О них поныне мало кто не стонет.
 
     Но всяк своей судьбы и стоит!»
 
 
 
«Но никому нет дозволенья убивать!» -
 
Новопреставленный осмелился сказать.
 
Тем вызвал лишь глухое раздраженье
 
У царственных особ и поношенье:
 
«Расстрел рабочих, шедших на поклон,
 
Не ты ль затеял?» - «Кто же? Он!»-
 
«Он сделал хуже! - возроптали строго. -
 
В сердцах людей убил он веру в Бога!» -
 
«Сведя жену с разгульным мужиком,
 
       Что возомнил себя Христом,
 
Поверг страну в такое разоренье,
 
Что в ужасе сам принял отреченье!»
 
 
 
«А вы не мало крови извели, цари? -
 
Оскалил зубы череп. - Что ни говори,
 
             Не чрез злодейство
 
     Я принял царское наследство...»
 
     «Речь не о том. И не о нас, -
 
Вскричали разом все. - Пришел твой час!»
 
 
 
       И свыше вдруг, у царских врат,
 
       Где все сиял пылающий закат,
 
Раздался Хор - не голосов предвечных,
 
       Не ангелов, а словно певчих,
 
Сбежавшихся взглянуть на сбор царей
 
             И речь ведущих все смелей.
 
 
 
«Злодейство на злодействе. Горе! Горе! -
 
         Запричитали в Хоре. -
 
         Однако новости тут нет.
 
         На том стоит весь свет.
 
         Глядите, что такое?»
 
 
 
     Свиваясь, как в пчелином рое,
 
Заполнили собор великие князья,
 
     И стар и млад - одна семья.
 
     Цари у алтаря - на сцене,
 
     И сонм теней, как на арене,
 
И вьются херувимы из детей,
 
     Амуры тож - не без затей.
 
Театр и церковь - до высот вселенских
 
          И бездн кромешных.
 
 
 
      Цари меж тем, затеяв спор,
 
      Ведут опасный разговор.
 
      «Какая слава у меня была б, -
 
      Сказала весело Екатерина,
 
Моложе становясь и хороша, как Фрина, -
 
Когда бы заточил меня он в монастырь
 
Молиться за него и соблюдать посты? -
 
       Царь Петр безгневно усмехнулся,
 
А Третий в злости запоздалой изогнулся. -
 
Сыны России возвели меня на трон...»
 
 
 
«Нет, в Вавилон, - раздался стон, -
 
По праву и природе быть блудницей.
 
Зачем еще соделалась царицей?»
 
 
 
«России во спасенье! Женщины, как век,
 
        Страстям подвержен человек.
 
        С царей, как с воина во поле,
 
        Спроси державной воли.
 
        Иначе государь, как вор,
 
        Посеет смуту и раздор,
 
Что ныне сотрясает государство,
 
С явленьем новым мертвеца на царство,
 
        Чья окровавленная тень
 
             Упала на плетень!»
 
 
 
«О милосердный бог! - воскликнул Павел Первый,
 
         Величия исполненный и нервный. -
 
Роль Гамлета играл полжизни я,
 
Решая горестно загадки бытия,
 
У трона матери, муже-цареубийцы,
 
Не смея с подлостью сразиться
 
Из благородства, - доброхот!
 
Таков ли был безумный Дон-Кихот?
 
Я не отрекся, предан матерью и сыном,
 
Расстался я, безвинный, с миром.
 
      И ныне я в Раю и рад,
 
      Что вас нещадно гложет Ад!»
 
 
 
«А черт не так уж страшен, как его малюют, -
 
      Съязвила мать  на шутку злую. -
 
      На свете не один монарх
 
Не может жить и править, как монах.
 
      Куда важней его служенье:
 
Я сеяла в России просвещенье,
 
Как Петр Великий, следуя во всем
 
Его примеру - в малом и большом!»
 
 
 
Тут Павел выступил, царь-рыцарь,
 
          За честь свою сразиться
 
          С одним из сыновей,
 
Но тот, как встарь, с ним справился скорей,
 
          Не вынув даже шпаги,
 
      Без помыслов высоких и отваги,
 
      На миг представ в толпе теней,
 
      Пылающих в когтях чертей.
 
 
 
      «Я не хотел, но долг державный
 
Превыше, - сын заговорил преважно, -
 
Химерами, как рыцарь, увлечен,
 
Наполеону царство уступил бы он,
 
Чтоб кончить дни на Мальте или в Риме,
 
И царство зверя восторжествовало б в мире.
 
Но Провидению угодно было то,
 
Чтоб я взошел немедля на престол
 
Европу возродить в годины злые,
 
Ко славе и могуществу Россию,
 
С расцветом всех искусств, что с именем моим
 
         Век назван золотым!»
 
 
 
«Все это было бы прекрасно, без сомненья,
 
Когда б не дух свободы!» - с возмущеньем
 
Воскликнул Николай (у брата трон
 
        Перехватил  без крови он,
 
        Но, смуту породив нежданно,
 
        Он потопил в крови восстанье).
 
 
 
        «Брожение в умах с тех пор
 
        Не утихало, - ропщет Хор. -
 
И бесы закружились над страной,
 
        Гонимы отовсюду Сатаной.
 
Как ныне вновь слетается их стая,
 
       Что туча без конца и края...»
 
 
 
Но свет из поднебесья просиял,
 
Нездешний, лучезарный, как кристалл!
 
 
 
Разверзлись своды, возносясь до неба,
 
И, как жилище бога света Феба,
 
В неизмеримой вышине возник чертог,
 
          Как света дивного исток.
 
 
 
«То Рай!» - цари в восторге прошептали.
 
«Нет, Ад! - про то иные уж прознали. -
 
Над преисподней высится дворец,
 
Гордыни Люцифера и трудов венец.
 
А у подножия, где луг зеленый, - Рай,
 
     Как милый сердцу сельский край!»
 
 
 
О, чудеса! В неимоверной высоте,
 
Где свет сияет в несказанной чистоте,
 
     Как птицы, ангелы кружатся,
 
Встревоженные, и чего же им бояться?
 
     Иные на врата садятся
 
У райских кущ, и ими пробужден
 
Апостол Петр вздыхает: «Сон
 
Послеполуденный зачем прервали?
 
Как в вечности миг сладок, если б знали!»
 
 
 
«Святой! Не поворчать не можешь ты.
 
Сон сладок в юности, как и мечты, -
 
Один из ангелов ответствовал премило. -
 
Знамение! Восстали из могилы
 
Усопшие цари и чинят суд.
 
        Не твой ли это труд? -
 
     И ангел изогнулся плавно. -
 
Смотри! Собор святых Петра и Павла,
 
        Святилище царей,
 
Он весь в лучах негаснущих свечей,
 
Несущихся, как свет небесный Бога,
 
     Из Люциферова чертога!»
 
 
 
«Что ж вновь задумал сей неукротимый Дух? -
 
Святой склонился к размышленьям вслух. -
 
Безустали, в трудах изнемогая,
 
     Чертог вознес повыше Рая,
 
Куда он вызвал старых мастеров
 
Из райских сфер и адовых кругов,
 
Чтоб их наследье сохранить нетленным,
 
Чарующе, извечно вожделенным;
 
Пылают здесь их память и восторг,
 
     Всего прекрасного исток!»
 
 
 
«Святой! - взмолились ангелы. - О Сатане ли
 
     Ведешь ты речь? Мы разумели,
 
Что Сатана и Люцифер - лицо одно,
 
И зло творить Деннице суждено...»
 
 
 
У райских врат предстал апостол Павел.
 
«Святой! - воззвал он весело. - Ты ныне вправе
 
     Меня здесь выпустить на луг.
 
     Ведь я не пленник и твой друг!»
 
«А, римлянин! Соскучился о битвах?» -
 
«Легко ли вечность проводить в молитвах?»
 
     Вкушая радость редких встреч,
 
     Святые повели такую речь,
 
Что даже ангелы впадали в удивленье,
 
         Пожалуй, и в волненье.
 
 
 
«Да, верно, Люцифер не Сатана.
 
     Ведь сущность в имени дана!» -
 
«Он демон, претерпевший измененья
 
С языческих времен и превращенья
 
От всяческой хулы и клеветы,
 
     Дитя любви и красоты!» -
 
«Ужели он Эрот, мальчонка резвый,
 
В делах любовных милый и предерзкий?» -
 
«Он возмужал в скитаньях без конца.
 
Теперь он, видно, мастер, весь в отца!»
 
     «И он-то соблазнитель Евы,
 
         Невинной в женах девы?
 
     И простодушного Адама?
 
С ним, верно уж, не оберешься срама!» -
 
     Зарделись ангелы, из тех,
 
Кого влечет, как тайна, первородный грех,
 
О чем так много говорилось всуе,
 
Что даже и святым взгрустнулось.
 
 
 
«Так, что же, Люцифер не Сатана?» -
 
Святые словно пробудились ото сна.
 
     «Дух возмущенья, Дух растленья -
 
     Две ипостаси, без сомненья,
 
     Как церковь учит, Сатаны!» -
 
     «А Люцифер, что, без вины?» -
 
     «Нет, Люцифер - Дух возмущенья;
 
     За ним повсюду Дух растленья:
 
           Соблазн и грех -
 
      Его призванье и успех!» -
 
     «Да, вся история - то сфера
 
     Не Сатаны же, Люцифера.
 
     Он князь земного бытия,
 
         Как здесь - мои края!»
 
 
 
«А бес вещал, как сын зари пленился Евой,
 
     Нагой, прелестной в женах девой, -
 
Апостол Павел даже крякнул, так, слегка, -
 
     Из света соткал он шелка.
 
Как юная жена преобразилась!
 
И наготы Адама устыдилась,
 
Сияя прелестью волненья и мечты,
 
     Любовь и символ красоты!»
 
«Святой! - взмолился Петр. - Что Ева, как Венера?
 
Сей образ неудачен для примера!»
 
«Что делать? - Павел отвечал. - Увы!
 
Все женщины от века таковы.
 
Адам, смущенный, взволновался тоже.
 
Лужок, цветами убранное ложе,
 
Влечет его, укромный уголок,
 
Куда жену, как мог, он уволок.
 
     «Адам! Что это? Похищенье?» -
 
     Смеялась Ева в восхищенье.
 
И бес здесь был. Он изумился всласть,
 
Обретший над людьми такую власть,
 
          Какой у Бога нет
 
И гасит даже Люциферов свет.
 
И Сатаной в космической пустыне
 
     Явился он в своей гордыне.
 
Прислужник Люцифера и палач,
 
Он сеет на Земле разврат и плач.
 
По человечеству справляет тризны,
 
Лишив его, как Рая, и отчизны!»
 
«Что ж ныне происходит на Земле,
 
     Погрязшей искони во зле?» -
 
Апостолы со светом дивным в взоре
 
Явились, словно бы воочию, в соборе. 
 
 
 
Цари, собравшись вместе все впервые,
 
     К тому ж, кажись, совсем живые,
 
     Рядясь в блистательный наряд,
 
     Признали сбор за маскарад
 
           И закружились в танце
 
      В веселом и печальном трансе;
 
Глаза едва полуоткрыты - страх
 
      Пугает вновь оживший прах.
 
 
 
           «Нет, право, что же это? -
 
Вновь юная стоит Елизавета;
 
           Когда придет ее пора,
 
Взойдет на трон как дщерь Петра. -
 
     Причуда? Ассамблея в церкви?
 
     Отец! Могу ль глазам я верить?
 
     Здесь явь, иль детства наши сны?»
 
            «То бал у Сатаны! -
 
     Царевич Алексей степенно
 
            Возник из тьмы застенка,
 
            Где провалился прямо в Ад,
 
            А думал, в райский сад. -
 
Шабашем ведьм его зовут иначе.
 
Соблазн и грех - для высшей знати!»
 
 
 
     «А, сын, что восхотел в цари
 
     Ценой предательских интриг,
 
     Чтоб только рушить без оглядки
 
      В России новые порядки! -
 
      Царь Петр, нахмурясь, воспылал,
 
      Бросая взор на пышный бал. -
 
      Царей сих не было б в помине,
 
      А с ними и России в мире.
 
 Убегши к цесарю, до Карла не успел...
 
      И вновь явиться ты посмел?
 
             Уж не твое ли семя
 
Вспять повернуть в России тщится время?
 
Уродству и юродству лишь почет.
 
             А красота - не в счет?
 
Нам в радость труд и маскарады тоже,
 
             Все то, что вам негоже!»
 
 
 
     И снова загремел оркестр
 
     В высоких сводах и окрест.
 
Все тени закружились в вихре вальса.
 
На сцене Александр Второй один остался,
 
            Не глядя на жену,
 
Не в силах, видно, вынесть не вину,
 
А неизбывную тоску о милой,
 
С которой разлучен могилой
 
     И венценосною судьбой,
 
     С концом ужасным, - сам не свой.
 
«Зачем мне гроб с венками золотыми,
 
                 И плач, и гимны,
 
                 Когда я одинок,
 
                 Без рук, без ног?» -
 
Казалось, говорил, тоской влекомый,
 
     Весь в пламени от взрыва бомбы.
 
     Эдем и Ад в груди его,
 
     И чье здесь, Боже, торжество?
 
 
 
«Послушайте! Что здесь опять такое?
 
     Веселье, танцы - все живое! -
 
              И Хор беспечно рад. -
 
              Да это маскарад!» -
 
«Все в головокружительном движеньи!» -
 
     «Иль это чудо воскресенья?» -
 
     «Кто ж сотворил его, скажи?» -
 
     «Не знаю. Только это жизнь,
 
     Не то же странное явленье
 
                  Восставших теней,
 
      Из праха сотканных на миг,
 
                  Как пыль из книг...»
 
 
 
     Нежданно с вышины, как птица,
 
             У царских врат садится
 
      Могучий лик из высших сфер,
 
Как ангел у креста. Ужели Люцифер?
 
     «Не царь ли Петр поставил целью,
 
             Не предаваясь зря безделью,
 
Создать породу новую людей? -
 
             Изрек нездешний без затей. -
 
             В трудах и в хороводе,
 
      Как принято в простом народе,
 
             Растет строй новых чувств,
 
             Основа всех искусств,
 
             Когда и Бог от века -
 
             Созданье человека,
 
                   Его венец.
 
     Он смертный, вечности творец!»
 
 
 
«Ну, эту заумь как понять?» - «Ах, кто ты?» -
 
     Из Хора вопрошают без охоты,
 
Боясь и Люцифера без вины,
 
                  Как Сатаны.
 
«В чреде веков родился новый мир,
 
Но сей, как грезы юности, кумир
 
     Повержен ныне и в руинах,
 
     Как Рим и Древние Афины,
 
Предательством властителей, какого свет
 
     Не видывал с начала лет.
 
     И гибнет, гибнет населенье
 
     Под вой кликуш о возрожденьи,
 
И оклеветана прекрасная страна!
 
     Так торжествует Сатана.
 
          Подкинув чьи-то кости,
 
     Наведался сюда он в гости,
 
Уж мня себя царем всея Руси,
 
Да содрогнулся свет на небеси!»
 
 
 
«То свет из Люциферова чертога
 
     Собор заполнил до порога
 
     И своды поднял до небес?» -
 
     Хор вопрошает, ну, а бес:
 
     «Здесь чуда нет. Преображенье
 
     Свершает свет и воскресенье,
 
     И плоть из света, словно мысль,
 
Легка, воздушна, восстает из тьмы.
 
     И души, возносясь в эфире,
 
     Жизнь обретают в новом мире!»
 
            «Как! Здесь не суд царей,
 
            А празднество скорей?» -
 
     «И труд, и празднество в почете
 
      В дерзаньях мысли и полете! -
 
      И сей мудрец из высших сфер
 
Унесся ввысь, кивнув. - Я Люцифер!»