Кобзарь

Орская крепость, 1847
  
«А ну-ка, вновь стихи писать…»
 
* * *
 
 
А ну-ка, вновь стихи писать!
 
(Тишком, конечно.) Ну-ка снова,
 
Покуда пряжа на основе,
 
Старинку божью лицевать.
 
А сиречь… Как бы вам сказать,
 
Чтоб не солгать… А ну-ка, снова
 
Людей и долю проклинать!
 
Людей — чтобы нас узнали
 
Да нас уважали;
 
Долю — чтоб она не спала
 
Да нас охраняла.
 
А то глянь, что натворила:
 
На распутье кинув,
 
Прочь ушла — и горя мало,
 
А он, сиротина,
 
Молодой да седоусый,
 
Все еще мальчонка!
 
Он побрел себе тихонько
 
Чужою сторонкой
 
За Урал. И очутился
 
В пустыне, в неволе…
 
Как тебя не проклинать мне,
 
Лукавая доля?
 
Проклинать тебя не стану,
 
А буду скрываться
 
За валами да тихонько
 
Песней утешаться,
 
Тосковать и дожидаться,
 
Как гостя, в неволю
 
Из-за Днепра широкого
 
Тебя, моя доля!
 
 
Орская крепость, 1848
  
«Топор был за дверью у господа бога…»
 
* * *
 
 
Топор был за дверью у господа бога.
 
(А бог тогда с Петром ходил
 
И чудеса везде творил.)
 
Беды-кары строгой
 
Кайсак не предвидел,
 
Топор он похитил
 
У господа бога
 
И решил в дуброве
 
Дровец заготовить;
 
Наметил дерево — и тюк!
 
Как вырвется топор из рук —
 
И страх и горе: косовица
 
Тут началася, и валиться
 
Деревья разные пошли,
 
Дубы столетние легли,
 
Как травы под косой; а пламя
 
И дым закрыли облаками
 
Святое солнце от земли —
 
И стала тьма, и от Урала
 
И до Тингиза, до Арала [16]
 
Кипела в берегах вода.
 
Пылают села, города,
 
Рыдают люди, звери воют,
 
Спешит укрыться все живое
 
В снега сибирские. Семь лет
 
Косьба господня бушевала,
 
Пожарище не угасало
 
И мерк от дыма божий свет.
 
В воскресный день восьмого лета
 
Над степью в дольней дали этой
 
Святое солнышко взошло,
 
Все в белом, как дитя, одето.
 
Где город был или село —
 
Теперь их и в помине нету,
 
И пепел ветром разнесло,
 
Пустыня, как цыган, чернела;
 
Но, колыхаясь, зеленело
 
В пустыне дерево одно.
 
И краснеет средь пустыни
 
На обожженной красной глине
 
Колючий всяческий сорняк,
 
Да кое-где ковыль с осокой
 
Чернеют в рытвине глубокой,
 
Да дикий изредка кайсак
 
Проедет в- гору на убогом,
 
Измученном верблюде тут.
 
И сразу чудеса пойдут:
 
Заговорит пустыня с богом,
 
Верблюд заплачет, а кайсак
 
Нахмурится и грустно взглянет
 
На степь и на Кара-бутак [17].
 
Сингич-агач [18] кайсак помянет,
 
Тихонько спустится с горы
 
И сгинет в глиняной пустыне…
 
Лишь одинокое в долине,
 
В степи, при дороге,
 
Дерево стоит большое,
 
Позабыто богом,
 
И топором не тронуто
 
И божьим пожаром,
 
И шепчется с долиною
 
О времени старом.
 
И кайсаки почитают
 
Дерево святое,
 
Любоваться приезжают
 
Зеленой листвою
 
И молятся под деревом,
 
Его умоляя,
 
Чтобы поросли пустило
 
В их убогом крае.
 
 
Орская крепость, 1848
  
ВАРНАК
 
 
 
Блуждая по чужой земле,
 
Я встретил деда над Елеком.
 
Он дряхлым был — тот наш земляк
 
И недомученный варнак.
 
Мы как-то в поле повстречались
 
Со стариком и заболтались
 
В то воскресение. Старик
 
Припоминал Волынь святую
 
И волю-долю молодую,
 
Свое минувшее. И мы
 
Сидели на траве, за валом,
 
Рассказывали о бывалом,
 
Делясь друг с другом.
 
«Долог век, — Старик промолвил, — все от бога!
 
Все! Ведь без господа немного
 
Содеет грешный человек!
 
Лишь одному тебе признаюсь:
 
Я даром загубил свой век.
 
Но я живу — не обижаюсь,
 
Ни от кого я не стараюсь
 
Чего-нибудь добиться. Так,
 
Мой сын и друг ты мой единый,
 
Так и умру в степях чужбины,
 
В неволе…» И старик варнак
 
Заплакал, отвернувшись. Братец!
 
Пока живет надежда в хате,
 
Пускай живет, не выгоняй.
 
Пусть холодный кров порою
 
Согреет в морозы,
 
Пусть из старых глаз прольются
 
Молодые слезы;
 
И, умытое слезами,
 
Сердце возродится
 
И помчится, будто птица,
 
В край родной помчится!
 
«Да, многого уже не стало! —
 
Сказал старик. — Воды немало
 
Из Иквы [19] [в море] утекло.
 
Над Иквой высилось село,
 
И в том селе лишь для страданий,
 
Лишь на погибель вырос я, —
 
Судьба проклятая моя!..
 
В селении у старой пани
 
Два сына славно жизнь вели
 
(В одних годах они со мною),
 
И пани старая в покои
 
Взяла меня к сынкам. Росли,
 
Росли барчата, подрастали,
 
Ну как щенята. Искусали
 
Не одного меня они.
 
Настали и ученья дни
 
Для панычей. Я с панычами
 
Писать учуся — и слезами
 
Письмо лилось и кровью! Как
 
Нас, что дешевле их собаки,
 
Письму учить?!
 
Молиться богу
 
Да за плугом спотыкаться —
 
Вот твоя дорога,
 
Твой удел, бедняк-невольник,
 
И вся твоя доля.
 
Вот так я выучился, вырос,
 
Прошу себе воли —
 
Не пускает… Хоть в солдаты
 
Сдала б меня, что ли!
 
Не сдает. Что делать? Взялся
 
Я пахать сначала.
 
А пани деток в гвардию
 
Поопределяла…
 
Пора тяжелая настала!
 
Настали тяжкие лета!
 
Ходил за плугом я немало.
 
Я был убогий сирота;
 
А у соседа подрастала
 
Батрачка-девушка. И я…
 
Судьба несчастная моя!
 
О, господи! она, мой боже,
 
Была почти дитя. Негоже
 
Нам осуждать твои дела,
 
Судить святое провиденье!
 
Та девушка лишь на мученье
 
И на погибель мне росла.
 
Не удалось и наглядеться,
 
А думал я утешить сердце:
 
Жениться, жить и не тужить,
 
Людей и господа хвалить!
 
А вышло…
 
Мы обнов купили, Хмельного пива наварили —
 
Не довелося только пить.
 
Друг барыни, старик блудливый,
 
Украл обновы, розлил пиво,
 
Пустил покрыткой в божий свет
 
Ту девушку… Прошло, что было.
 
И вспоминать не надо. Нет!
 
Прошло и не вернется боле…
 
Забросил я и плуг и поле,
 
Забросил хату, огород, —
 
Нечистая, должно быть, сила
 
Стать писарем мне пособила.
 
То так, то сяк проходит год.
 
Пишу себе, с людьми братаюсь
 
Да верных хлопцев подбираю.
 
Прошел второй. И панычи
 
На третье лето посъезжались,
 
Уже засватаны. Мои
 
Барчата свадьбы дожидались,
 
Но с картами не расставались
 
И девушек, как бугаи,
 
В своем сельце перебирали, —
 
Известно, панычи. И мы
 
Той свадьбы дожидаться стали.
 
На троицу и обвенчали
 
Торжественно и пышно их —
 
Двух панычей, поляков наших —
 
В домашнем их костеле. Краше
 
Венчания и молодых
 
Сам бог не видывал великий,
 
А мы и видеть не могли…
 
Раздались музыка и клики,
 
Панков с венчанья повели
 
В их благолепные покои.
 
А мы навстречу. Панычей
 
Зарезали и всех гостей.
 
Умылась свадьба не простою —
 
Господской кровью. В этот час
 
Никто не смог уйти от нас.
 
Католики, как поросята,
 
В грязи валялись. Ну, а мы?
 
Управившись, пошли ребята
 
Искать убежища. Нашли
 
Лесную хату что палаты…
 
Нам в темных рощах и лесах,
 
В степях широких и ярах
 
Крутых была повсюду хата!
 
Там веселились мы когда-то,
 
И отдыхали тоже там.
 
Меня хозяином избрали,
 
И с каждым днем семья росла,
 
Уже до сотни вырастала.
 
А поросячья кровь текла!
 
Я резал все, что паном звали,
 
Без милосердия и зла, —
 
Я просто резал… Сам не знаю,
 
Чего хотел я в эти дни.
 
Ходил три года я с ножами,
 
Ходил, как во хмелю мясник.
 
К слезам, и крови, и пожарам —
 
Я ко всему давно привык.
 
Младенца насадив на пику,
 
Его я жарил на огне,
 
Шутил с паненкой белоликой:
 
Распнешь нагую на коне
 
И пустишь в степь.
 
Всего, всего тогда бывало,
 
И все постылым стало мне…
 
Изнемог я, тяжко стало
 
В вертепах томиться.
 
Думал сам себя зарезать,
 
Со светом проститься,
 
И зарезал бы, но диво
 
Тут со мной случилось.
 
Для меня, злодея, небо
 
Зарей озарилось.
 
Из лесу с ножом я вышел
 
Раз под Броварами,
 
Чтоб зарезаться. И вижу
 
Киев пред глазами.
 
Будто в воздухе повис он,
 
Святые сияют
 
Храмы, словно с самим богом
 
В беседу вступают.
 
Я смотрю — и цепенею.
 
Тихо зазвонили В Киеве — как бы на небе…
 
О боже мой милый,
 
Сколь ты дивен. И я плакал,
 
До полудня плакал…
 
И легко мне сразу стало:
 
И малого знака
 
Прежней тоски не осталось, —
 
Как переродился…
 
Во все стороны я глянул
 
И перекрестился.
 
Пошел себе тихо в
 
Киев Святым помолиться
 
Да суда просить людского,
 
Людям поклониться».