Кобзарь

Орская крепость, 1848
Петербург, 1858
  
«Ой, гляну да погляжу я…»
 
* * *
 
 
Ой, гляну да погляжу я
 
На степь и на поле:
 
Может, даст бог милосердный
 
Хоть под старость волю?
 
Пошел бы я на Украину,
 
К родимому дому,
 
То-то были б дома рады
 
Бедняге седому!
 
Смог бы малость отдохнуть я,
 
Богу помолиться;
 
Там бы… да подумать страшно:
 
Этому не сбыться.
 
Как в неволе, без надежды
 
Жизнь прожить? Не знаю.
 
Друзья мои, научите, —
 
Голову теряю!
 
 
Орская крепость, 1848
  
«Не дай ты никому того же…»
 
* * *
 
 
Не дай ты никому того же,
 
Что мне, старому, дал, боже, —
 
На чужбине, без свободы
 
Понапрасну тратить годы.
 
По лугам-степям пойду я,
 
Разгоню кручину злую.
 
Только вот беда какая —
 
Погулять-то не пускают.
 
 
Кос-Арал, 1848
  
[ЦАРИ]
 
 
 
Сестрица бога Аполлона!
 
Когда б случайно вы хоть раз,
 
Старушка, навестили нас
 
И, как бывало во дни оны,
 
Возвысили б свой божий глас
 
До оды пышно-величавой?
 
Я тоже начал бы, пожалуй,
 
Особ высоких воспевать.
 
А то, уж если вам сказать
 
Чистосердечно, по-простому,
 
Мне надоели мужики,
 
Покрытки все и барчуки;
 
Хотелось бы мне сбить оскому
 
На главах батюшек-царей,
 
На всех помазанниках божьих…
 
Да не решусь, а коль поможешь,
 
Покажешь мне, как тех гусей
 
Ощипывать, то я, быть может,
 
За чуб схвачу рукой своей
 
Святопомазанников этих.
 
Покиньте же святой Парнас,
 
Побудьте здесь, на грешном свете,
 
И старенький свой божий глас
 
Возвысьте, тетенька. И складно
 
И ладно, ну хотя бы раз,
 
Хоть на минуту напоказ
 
Всех венценосцев выставляя
 
И ничего не пропуская,
 
О них расскажем.
 
В добрый час
 
Начнем, советчица родная!
 
 
I
 
 
Безлюдно и тихо в Иерусалиме.
 
Врата на запоре, как будто в дома
 
Давидова града, что богом хранимы,
 
Чума ворвалася. Но то не чума;
 
Еще пострашнее лихая година
 
Сошла на Израиль: царева война!
 
Собравши немощные силы,
 
Князья царевы, весь народ,
 
Закрывши в городе кивот,
 
На поле брани выходили,
 
На поле бились, сиротили
 
Своих покинутых детей.
 
А в городе младые вдовы
 
В светлицах плачут, чернобровы,
 
От малых чад своих очей
 
Не отведут они. Пророка
 
И ненавистного царя,
 
Клянут Давида-главаря.
 
А он, уперши руки в боки,
 
По кровле кедровых палат
 
В одеждах пурпурных гуляет,
 
Как кот на сало, взор бросает
 
На Гурия-соседа сад.
 
Там под деревьями в прохладе,
 
В своем веселом вертограде,
 
Вирсавия купалася,
 
Как Ева средь рая,
 
Гурия жена, царева
 
Раба молодая.
 
Купалася тихо-мирно,
 
Грудь белую мыла,
 
Своего царя святого
 
Ловко окрутила.
 
На улице смерклось.
 
И, тьмою объятый,
 
Тоскует и дремлет Иерусалим.
 
Давид, как безумный, царские палаты
 
Меряет шагами… Властитель проклятый
 
Себе говорит: «Я… Нет, мы повелим!
 
Я царь над всем народом божьим!
 
И сам я бог моей земли!
 
Я — все!..» Давиду позже
 
Рабы трапезу принесли,
 
Внесли сикер — питье хмельное,
 
И царь сказал, чтобы в покои
 
Рабы рабыню привели
 
К нему. И как бы ненароком
 
К святейшему царю-пророку
 
Сама Вирсавия пришла,
 
Откушала, питья хмельного
 
С пророком выпила, пошла,
 
Чтоб после ужина такого
 
Прилечь с царем. А Гурий спал.
 
Ему, бедняге, и не снилось,
 
Что втайне от него творилось,
 
Что из дому Давид украл
 
Не золото, не серебро,
 
А лучшее его добро —
 
Его Вирсавию украл.
 
А чтоб о том он не проведал,
 
Давид-пророк убил соседа.
 
И после перед целым светом
 
Пролил слезу, обворожил
 
Псалмом седого Анафана…
 
И, вновь веселый, снова пьяный,
 
С своей рабыней закутил.
 
 
II
 
 
Давид, святой пророк и царь,
 
Не слишком был благочестивый.
 
Дочь у него была Фамарь
 
И сын Амон. Что тут за диво?
 
Бывает так и у святых,
 
Да все ж не так, как у простых,
 
А вот как. Сын Амон счастливый,
 
Красивый первенец царя,
 
Хворает, видно, слег не зря.
 
Давид и стонет и рыдает,
 
В печали ризу раздирает
 
И сыплет пепел на главу.
 
«Я без тебя не проживу,
 
Мой сын, возлюбленное чадо,
 
Моя единая отрада!
 
Умрешь — я солнца не узрю,
 
Я без тебя умру! Умру!»
 
И царь спешит, рыдая, к сыну,
 
Хоть ковыляет, а бежит,
 
А сын его, как бык здоровый,
 
Во храмине своей кедровой
 
Лежит, — и трудно, а лежит.
 
В душе смеется, а вздыхает,
 
Отца, рыдая, умоляет,
 
Чтобы сестра Фамарь пришла.
 
«Молю отца и государя!
 
Вели сестре моей Фамари,
 
Чтоб мне лепешек испекла,
 
Да чтоб сама и принесла.
 
А я, вкусивши их, восстану
 
С одра недуга». Утром рано
 
Фамарь спекла и принесла
 
Опреснок брату. Он за руку
 
Ее хватает, и ведет,
 
И в темной храмине кладет
 
Сестру на ложе. В горе руки
 
Она ломает, из груди
 
Крик вырвался: «О, пощади,
 
Амон, о брат мой, брат лукавый!
 
Мой брат единственный! Я! Я!
 
Сестра родимая твоя!
 
Где от дурной я скроюсь славы
 
И от стыда? Такого брата
 
И бог и люди проклянут!..»
 
Не помогло ничуть, — куда там!
 
Так припеваючи живут
 
Царевичи на свете,
 
Запоминайте, дети.