Поэзия английского романтизма XIX века

VI
 
 
Шильон Леманом  [253]окружен,
 
И вод его со всех сторон
 
Неизмерима глубина;
 
В двойную волны и стена
 
Тюрьму совокупились там;
 
Печальный свод, который нам
 
Могилой заживо служил,
 
Изрыт в скале подводной был;
 
И день и ночь была слышна
 
В него биющая волна
 
И шум над нашей головой
 
Струй, отшибаемых стеной.
 
Случалось — бурей до окна
 
Бывала взброшена волна,
 
И брызгов дождь нас окроплял;
 
Случалось — вихорь бушевал
 
И содрогалася скала;
 
И с жадностью душа ждала,
 
Что рухнет и задавит нас;
 
Свободой был бы смертный час.
 
 
VII
 
 
Середний брат наш — я сказал —
 
Душой скорбел и увядал.
 
Уныл, угрюм, ожесточен,
 
От пищи отказался он:
 
Еда тюремная жестка;
 
Но для могучего стрелка
 
Нужду переносить легко.
 
Нам коз альпийских молоко
 
Сменила смрадная вода;
 
А хлеб наш был, какой всегда, —
 
С тех пор как цепи созданы,
 
Слезами смачивать должны
 
Невольники в своих цепях.
 
Не от нужды скорбел и чах
 
Мой брат: равно завял бы он,
 
Когда б и негой окружен
 
Без воли был… Зачем молчать?
 
Он умер… я ж ему подать Р
 
уки не мог в последний час,
 
Не мог закрыть потухших глаз;
 
Вотще я цепи грыз и рвал —
 
Со мною рядом умирал
 
И умер брат мой, одинок;
 
Я близко был и был далек.
 
Я слышать мог, как он дышал,
 
Как он дышать переставал,
 
Как вздрагивал в цепях своих
 
И как ужасно вдруг затих
 
Во глубине тюремной мглы…
 
Они, сняв с трупа кандалы,
 
Его без гроба погребли
 
В холодном лоне той земли,
 
На коей он невольник был.
 
Вотще я их в слезах молил,
 
Чтоб брату там могилу дать,
 
Где мог бы дневный луч сиять;
 
То мысль безумная была,
 
Но душу мне она зажгла:
 
Чтоб волен был хоть в гробе он.
 
«В темнице (мнил я) мертвых сон
 
Не тих…» Но был ответ слезам
 
Холодный смех; и брат мой там,
 
В сырой земле тюрьмы, зарыт,
 
И в головах его висит
 
Пук им оставленных цепей:
 
Убийц достойный мавзолей.
 
 
VIII
 
 
Но он — наш милый, лучший цвет,
 
Наш ангел с колыбельных лет,
 
Сокровище семьи родной,
 
Он — образ матери душой
 
И чистой прелестью лица,
 
Мечта любимая отца,
 
Он — для кого я жизнь щадил:
 
Чтоб он бодрей в неволе был,
 
Чтоб после мог и волен быть…
 
Увы! он долго мог сносить
 
С младенческою тишиной,
 
С терпеньем ясным жребий свой;
 
Не я ему — он для меня
 
Подпорой был… вдруг день от дня
 
Стал упадать, ослабевал,
 
Грустил, молчал и молча вял.
 
О боже! боже! страшно зреть,
 
Как силится преодолеть
 
Смерть человека… я видал,
 
Как ратник в битве погибал;
 
Я видел, как пловец тонул
 
С доской, к которой он прильнул
 
С надеждой гибнущей своей;
 
Я зрел, как издыхал злодей
 
С свирепой дикостью в чертах,
 
С богохуленьем на устах,
 
Пока их смерть не заперла:
 
Но тамбыл страх — здесьскорбь была,
 
Болезнь глубокая души.
 
Смиренным ангелом, в тиши,
 
Он гас, столь кротко-молчалив,
 
Столь безнадежно-терпелив,
 
Столь грустно-томен, нежно-тих,
 
Без слез, лишь помня о своих
 
И обо мне… увы! он гас,
 
Как радуга, пленяя нас,
 
Прекрасно гаснет в небесах:
 
Ни вздоха скорби на устах;
 
Ни ропота на жребий свой;
 
Лишь слово изредка со мной
 
О наших прошлых временах,
 
О лучших будущего днях,
 
О упованье… но, объят
 
Сей тратой, горшею из трат,
 
Я был в свирепом забытьи.
 
Вотще, кончаясь, он свои
 
Терзанья смертные скрывал…
 
Вдруг реже, трепетнее стал
 
Дышать, и вдруг умолкнул он…
 
Молчаньем страшным пробужден,
 
Я вслушиваюсь… тишина!
 
Кричу как бешеный… стена
 
Откликнулась… и умер гул!
 
Я цепь отчаянно рванул
 
И вырвал… к брату… брата нет!
 
Он на столбе — как вешний цвет,
 
Убитый хладом, — предо мной
 
Висел с поникшей головой.
 
Я руку тихую поднял;
 
Я чувствовал, как исчезал
 
В ней след последней теплоты;
 
И, мнилось, были отняты
 
Все силы у души моей;
 
Все страшно вдруг сперлося в ней;
 
Я дико по тюрьме бродил —
 
Но в ней покой ужасный был:
 
Лишь веял от стены сырой
 
Какой-то холод гробовой;
 
И, взор на мертвого вперив,
 
Я знал лишь смутно, что я жив.
 
О! сколько муки в знанье том,
 
Когда мы тут же узнаем,
 
Что милому уже не быть,
 
И миг сей мог я пережить!
 
Не знаю — вера ль то была,
 
Иль хладность к жизни жизнь спасла?
 
 
IX
 
 
Но что потом сбылось со мной,
 
Не помню… свет казался тьмой,
 
Тьма светом; воздух исчезал;
 
В оцепенении стоял,
 
Без памяти, без бытия,
 
Меж камней хладным камнем я;
 
И виделось, как в тяжком сне,
 
Все бледным, темным, тусклым мне;
 
Все в мутную слилося тень;
 
То не было ни ночь, ни день,
 
Ни тяжкий свет тюрьмы моей,
 
Столь ненавистный для очей:
 
То было тьма без темноты;
 
То было бездна пустоты
 
Без протяженья и границ;
 
То были образы без лиц;
 
То страшный мир какой-то был,
 
Без неба, света и светил,
 
Без времени, без дней и лет,
 
Без промысла, без благ и бед,
 
Ни жизнь, ни смерть — как сон гробов,
 
Как океан без берегов,
 
Задавленный тяжелой мглой,
 
Недвижный, темный и немой.