Поэзия английского романтизма XIX века

Выйдя на свободу, Боннивар был обрадован тем, что увидел Женеву свободной и преобразованной; республика поспешила высказать ему свою благодарность и вознаградить его за вынесенные им бедствия: в июне 1536 года он был возведен в звание женевского гражданина, республика принесла ему в дар дом, где некогда жил генеральный викарий, и назначила ему пенсион в двести золотых экю на все время его пребывания в Женеве. В 1537 году он был выбран членом Совета Двухсот.
Боннивар продолжал служить на пользу своих сограждан: позднее, после того как он помог Женеве стать свободной, ему удалось также сделать ее веротерпимой. Боннивар убедил Совет предоставить духовенству и крестьянам достаточно времени для обсуждения сделанных им предложений; он достиг цели своей мягкостью; для того чтобы успешно проповедовать христианство, нужно действовать любовью и кротостью.
Боннивар был ученым; его рукописи, сохраняющиеся в Публичной библиотеке, доказывают, что он хорошо знал латинских классиков, а также обладал обширной эрудицией в области богословия и истории. Этот великий человек любил науку и полагал, что она может составить славу Женевы; поэтому он всячески старался насадить ее в городе, начавшем жить самостоятельно, В 1551 году он подарил городу свою библиотеку и положил этим основание нашей Публичной библиотеке; книги Боннивара и составляют часть редких прекрасных изданий XV века, имеющихся в нашем собрании. Наконец, в том же году этот истинный патриот назначил республику своей наследницей, под условием, что она употребит его состояние на содержание коллежа, основание которого проектировалось тогда.
Боннивар умер, по всей вероятности, в 1570 году, но точно установить дату его смерти нельзя, потому что в списках умерших есть пробел от июля 1570 года до 1571-го».
 Жан Сенебьер. Histoire Letteraire de Geneve (1786, I, 131–137) 
  
Шильонский узник
 
 Перевод В. А. Жуковского 
 
I
 
 
Взгляните на меня: я сед;
 
Но не от хилости и лет;
 
Не страх незапный в ночь одну
 
До срока дал мне седину.
 
Я сгорблен, лоб наморщен мой;
 
Но не труды, не хлад, не зной —
 
Тюрьма разрушила меня.
 
Лишенный сладостного дня,
 
Дыша без воздуха, в цепях,
 
Я медленно дряхлел и чах,
 
И жизнь казалась без конца.
 
Удел несчастного отца:
 
 За веру смерть и стыд цепей, 
 
Уделом стал и сыновей.
 
Нас было шесть — пяти уж нет.
 
Отец, страдалец с юных лет,
 
Погибший старцем на костре,
 
Два брата, падшие во пре,
 
Отдав на жертву честь и кровь,
 
Спасли души своей любовь.
 
Три заживо схоронены
 
На дне тюремной глубины —
 
И двух сожрала глубина;
 
Лишь я, развалина одна,
 
Себе на горе, уцелел,
 
Чтоб их оплакивать удел.
 
 
II
 
 
На лоне вод стоит Шильон;
 
Там в подземелье семь колонн
 
Покрыты влажным мохом лет.
 
На них печальный брезжит свет,
 
Луч, ненароком с вышины
 
Упавший в трещину стены
 
И заронившийся во мглу.
 
И на сыром тюрьмы полу
 
Он светит тускло-одинок,
 
Как над болотом огонек,
 
Во мраке веющий ночном.
 
Колонна каждая с кольцом;
 
И цепи в кольцах тех висят;
 
И тех цепей железо — яд;
 
Мне в члены вгрызлося оно;
 
Не будет ввек истреблено
 
Клеймо, надавленное им.
 
И день тяжел глазам моим,
 
Отвыкнувшим с толь давних лет
 
Глядеть на радующий свет;
 
И к воле я душой остыл
 
С тех пор, как брат последний был
 
Убит неволей предо мной
 
И рядом с мертвым я, живой,
 
Терзался на полу тюрьмы.
 
 
III
 
 
Цепями теми были мы
 
К колоннам тем пригвождены,
 
Хоть вместе, но разлучены;
 
Мы шагу не могли ступить,
 
В глаза друг друга различить
 
Нам бледный мрак тюрьмы мешал.
 
Он нам лицо чужое дал —
 
И брат стал брату незнаком.
 
Была услада нам в одном:
 
Друг другу голос подавать,
 
Друг другу сердце пробуждать
 
Иль былью славной старины,
 
Иль звучной песнию войны —
 
Но скоро то же и одно
 
Во мгле тюрьмы истощено;
 
Наш голос страшно одичал;
 
Он хриплым отголоском стал
 
Глухой тюремныя стены;
 
Он не был звуком старины,
 
В те дни, подобно нам самим,
 
Могучим, вольным и живым.
 
Мечта ль?.. но голос их и мой
 
Всегда звучал мне как чужой.
 
 
IV
 
 
Из нас троих я старший был;
 
Я жребий собственный забыл,
 
Дыша заботою одной,
 
Чтоб им не дать упасть душой.
 
Наш младший брат, любовь отца…
 
Увы! черты его лица
 
И глаз умильная краса,
 
Лазоревых, как небеса,
 
Напоминали нашу мать.
 
Он был мне все, и увядать
 
При мне был должен милый цвет,
 
Прекрасный, как тот дне?вный свет,
 
Который с неба мне светил,
 
В котором я на воле жил.
 
Как утро, был он чист и жив:
 
Умом младенчески игрив,
 
Беспечно весел сам с собой…
 
Но перед горестью чужой
 
Из голубых его очей
 
Бежали слезы, как ручей.
 
 
V
 
 
Другой был столь же чист душой;
 
Но дух имел он боевой:
 
Могуч и крепок в цвете лет,
 
Рад вызвать к битве целый свет
 
И в первый ряд на смерть готов…
 
Но без терпенья для оков.
 
И он от звука их завял.
 
Я чувствовал, как погибал,
 
Как медленно в печали гас
 
Наш брат, незримый нам, близ нас.
 
Он был стрелок, жилец холмов,
 
Гонитель вепрей и волков —
 
И гроб тюрьма ему была;
 
Неволи сила не снесла.