Поэзия английского романтизма XIX века

 Август 1800 
  
Кукушка
 
 Перевод С. Маршака 
 
  [182] 
 
 
Я слышу издали сквозь сон
 
Тебя, мой давний друг.
 
Ты — птица или нежный стон,
 
Блуждающий вокруг?
 
 
 
Ложусь в траву, на грудь земли,
 
И твой двукратный зов
 
Звучит так близко и вдали,
 
Кочует меж холмов.
 
 
 
Привет любимице весны!
 
До нынешнего дня
 
Ты — звонкий голос тишины.
 
Загадка для меня.
 
 
 
Тебя я слушал с детских лет
 
И думал: где же ты?
 
Я за холмом искал твой след.
 
Обшаривал кусты.
 
 
 
Тебя искал я вновь и вновь
 
В лесах, среди полей.
 
Но ты, как счастье, как любовь, —
 
Все дальше и милей.
 
 
 
Я и сейчас люблю бывать
 
В твоем лесу весной,
 
И время юности опять
 
Встает передо мной.
 
 
 
О птица-тайна! Мир вокруг,
 
В котором мы живем,
 
Виденьем кажется мне вдруг.
 
Он — твой волшебный дом.
 
 
 23–26 марта 1802 
  
«Моя любовь любила птиц, зверей…»
 
 Перевод В. Левика 
 
  [183] 
 
 
Моя любовь любила птиц, зверей,
 
Цветы любила, звезды, облака.
 
Я знал, что твари все знакомы ей,
 
Но не случалось видеть светлячка.
 
 
 
Ненастной ночью, едучи домой,
 
Я вижу вдруг зеленый луч у пня.
 
Гляжу, светляк! Вот радость, боже мой!
 
Обрадованный, спрыгнул я с коня.
 
 
 
Я положил жучка на мокрый лист
 
И взял с собой в ненастье, в ночь его.
 
Он был все так же зелен и лучист,
 
Светил — и не боялся ничего.
 
 
 
Подъехав к дому Люси, я тайком
 
Прошел к ней в сад, хотя был еле жив,
 
Жучка оставил под ее окном
 
На ветке и ушел, благословив.
 
 
 
Весь день я ждал, надежду затая,
 
И ночью в сад пустился поскорей.
 
Жучок светился. «Люси!» — крикнул я
 
И так был рад, доставив радость ей!
 
 
 1802 
  
«Созданьем зыбкой красоты…»
 
 Перевод Э. Шустера 
 
  [184] 
 
 
Созданьем зыбкой красоты
 
Казались мне ее черты,
 
Когда, ниспослана судьбой,
 
Она возникла предо мной:
 
От звезд полночных — блеск очей,
 
От ночи летней — смоль кудрей,
 
А май беспечный и рассвет
 
Дополнили ее портрет
 
Весельем чувственных проказ,
 
Таких губительных для нас.
 
 
 
Сия духовность — я узнал —
 
Не лишена земных начал:
 
Уверенность хозяйских рук
 
И девичьи движенья вдруг;
 
Лицо, в котором чистота
 
Со страстью пылкою слита;
 
А как выдерживать подчас
 
Потоки немудреных фраз,
 
Печаль, и смех, и ливень слез,
 
Признаний, клятвенных угроз?!
 
 
 
Теперь мой взор невозмутим,
 
И ясно предстает пред ним
 
Ее размеренность во всем,
 
Единство опыта с умом,
 
Уменье все перенести
 
На трудном жизненном пути;
 
Венец земных начал, она
 
Для дома Богом создана,
 
И все ж духовное нет-нет,
 
Свой ангельский в ней явит свет.
 
 
 1804 
  
Нарциссы
 
 Перевод А. Ибрагимова 
 
  [185] 
 
 
Как тучи одинокой тень,
 
Бродил я, сумрачен и тих,
 
И встретил в тот счастливый день
 
Толпу нарциссов золотых.
 
В тени ветвей у синих вод
 
Они водили хоровод.
 
 
 
Подобно звездному шатру,
 
Цветы струили зыбкий свет,
 
И, колыхаясь на ветру,
 
Мне посылали свой привет.
 
Их были тысячи вокруг,
 
И каждый мне кивал, как друг.
 
 
 
Была их пляска весела,
 
И видел я, восторга полн,
 
Что с ней сравниться не могла
 
Медлительная пляска волн.
 
Тогда не знал я всей цены
 
Живому золоту весны.
 
 
 
Но с той поры, когда впотьмах
 
Я тщетно жду прихода сна,
 
Я вспоминаю о цветах,
 
И, радостью осенена,
 
На том лесистом берегу
 
Душа танцует в их кругу.
 
 
 1804 
  
Элегические строфы,
 
внушенные картиной сэра Джорджа Бомонта,
 
изображающей Пилский замок
 
во время шторма
 
 Перевод В. Рогова 
 
  [186] 
 
 
Громада грозная на гребне скал!
 
С тобою был когда-то я знаком
 
И летом целый месяц наблюдал,
 
Как ты дремала в зеркале морском.
 
 
 
Был воздух тих, и ясен небосвод,
 
И дней однообразна череда;
 
Ты, отражаясь в сонной глади вод,
 
Дрожала, но видна была всегда.
 
 
 
И не казался штиль подобьем сна,
 
Незыблемого в пору летних дней;
 
Подумать мог бы я, что Глубина
 
Всего на свете кротче и нежней.
 
 
 
И если бы художником я был,
 
Я б написать в то время был готов
 
Свет, что по суше и воде скользил,
 
Поэта грезу, таинство миров;
 
 
 
Тебя я написал бы не такой,
 
Какая ты сейчас на полотне,
 
Но у воды, чей нерушим покой,
 
Под небом в безмятежной тишине;
 
 
 
Ты б летописью райскою была,
 
Сокровищницей бестревожных лет,
 
Тебя б любовно ласка облекла
 
Лучей, нежней которых в небе нет,
 
 
 
Под кистью бы моей предстал тогда
 
Покоя элизейского чертог,
 
Где нет борьбы тяжелой и труда,
 
А лишь Природы жизнь да ветерок, —
 
 
 
Такую бы картину создал я,
 
Когда душа мечте попала в плен,
 
В нее вместил бы сущность бытия
 
И тишь, которой не узнать измен.
 
 
 
Так раньше было бы — но не теперь:
 
Ведь я во власти у иных начал,
 
Ничто не возместит моих потерь,
 
И я от горя человечней стал.
 
 
 
Улыбку моря увидав опять,
 
Былого не верну, не повторю:
 
Утрату мне из сердца не изгнать,
 
Но я о ней спокойно говорю.
 
 
 
О друг мой Бомонт! Другом стать ты мог
 
Тому, по ком не минет скорбь вовек!
 
Твой труд прекрасный пылок и глубок:
 
Во гневе море и в унынье брег.
 
 
 
Ему несу я похвалу мою,
 
Его и ум и мастерство живят:
 
Седая глыба с бурею в бою,
 
Небес печаль, смятения парад!
 
 
 
И мил мне замка сумрачный оплот:
 
В доспехи стариною облачен,
 
Бестрепетно сражение ведет
 
С грозой, со штормом и с волнами он.
 
 
 
Прощай, уединенная душа,
 
Что без людей, в мечтах проводит дни!
 
Твоя отрада вряд ли хороша —
 
Они, конечно, слепоте сродни.
 
 
 
Но слава, слава стойкости людской
 
И грозам, что присущи дням земным,
 
Как эта, на холсте передо мной…
 
Не без надежд мы страждем и скорбим.