Поэзия английского романтизма XIX века

 Он благословляет их в сердце своем. 
 
 
Я милость неба увидал —
 
И жизнь благословил.
 
 
 И чарам наступает конец. 
 
 
И бремя сбросила душа,
 
Молитву я вознес,
 
И в тот же миг с меня упал
 
В пучину Альбатрос.
 
 
  
Часть пятая
 
 
 
О, сон, о, благодатный сон!
 
Он всякой твари мил.
 
Тебе, Пречистая, хвала,
 
Ты людям сладкий сон дала,
 
И сон меня сморил.
 
 
 Милостью Пречистой Матери Старого Морехода освежает дождь. 
 
 
Мне снилось, что слабеет зной,
 
Замглился небосвод
 
И в бочках плещется вода.
 
Проснулся — дождь идет.
 
 
 
Язык мой влажен, рот мой свеж,
 
До нитки я промок,
 
И каждой порой тело пьет
 
Животворящий сок.
 
 
 
Встаю — и телу так легко:
 
Иль умер я во сне?
 
Или бесплотным духом стал
 
И рай открылся мне?
 
 
 Он слышит какие-то звуки и видит странное движение в небесах и в стихиях. 
 
 
Но ветер прошумел вдали,
 
Потом опять, опять,
 
И шевельнулись паруса
 
И стали набухать.
 
 
 
И воздух ожил в вышине!
 
Кругом зажглись огни.
 
Вблизи, вдали — мильон огней,
 
Вверху, внизу, средь мачт и рей,
 
Вкруг звезд вились они.
 
 
 
И ветер взвыл, и паруса
 
Шумели, как волна.
 
И ливень лил из черных туч,
 
Средь них плыла Луна.
 
 
 
Грозой разверзлись недра туч,
 
Был рядом серп Луны.
 
Воздвиглась молнии стена,
 
Казалось, падала она
 
Рекою с крутизны.
 
 
 В трупы корабельной команды вселяется жизнь, и корабль несется вперед; 
 
 
Но вихрь не близился, и все ж
 
Корабль вперед несло!
 
А мертвецы, бледны, страшны,
 
При блеске молний и Луны
 
Вздохнули тяжело.
 
 
 
Вздохнули, встали, побрели,
 
В молчанье, в тишине.
 
Я на идущих мертвецов
 
Смотрел, как в страшном сне.
 
 
 
А ветер стих, но бриг наш плыл,
 
И кормчий вел наш бриг.
 
Матросы делали свое,
 
Кто где и как привык.
 
Но каждый был, как манекен,
 
Безжизнен и безлик.
 
 
 
Сын брата моего стоял
 
Плечо к плечу со мной.
 
Один тянули мы канат,
 
Но был он — труп немой».
 
 
 но не души людские, не демоны земли или срединной сферы воздуха вселяются в них, а духи небесные, блаженные духи, посланные заступничеством святых. 
 
 
«Старик, мне страшно!» — «Слушай Гость,
 
И сердце успокой!
 
Не души мертвых, жертвы зла,
 
Вошли, вернувшись, в их тела.
 
Но светлых духов рой.
 
 
 
И все, с зарей оставив труд,
 
Вкруг мачты собрались,
 
И звуки сладостных молитв
 
Из уст их полились.
 
 
 
И каждый звук парил вокруг —
 
Иль к Солнцу возлетал.
 
И вниз неслись они чредой,
 
Иль слитые в хорал.
 
 
 
Лилась то жаворонка трель
 
С лазоревых высот,
 
То сотни щебетов иных,
 
Звенящих в зарослях лесных,
 
В полях, над зыбью вод.
 
 
 
То флейту заглушал оркестр,
 
То пели голоса,
 
Которым внемля в светлый день,
 
Ликуют небеса.
 
 
 
Но смолкло все. Лишь паруса
 
Шумели до полдня.
 
Так меж корней лесной ручей
 
Бежит, едва звеня,
 
Баюкая притихший лес
 
И в сон его клоня.
 
 
 
И до полудня плыл наш бриг,
 
Без ветра шел вперед,
 
Так ровно, словно кто-то вел
 
Его по глади вод.
 
 
 Послушный силам небесным, одинокий Дух Южного полюса ведет корабль к Экватору, но требует мести. 
 
 
Под килем, в темной глубине,
 
Из царства вьюг и тьмы
 
Плыл Дух, он нас на север гнал
 
Из южных царств зимы.
 
Но в полдень стихли паруса,
 
И сразу стали мы.
 
 
 
Висел в зените Солнца диск
 
Над головой моей.
 
Но вдруг он, словно от толчка,
 
Сместился чуть левей
 
И тотчас — верить ли глазам? —
 
Сместился чуть правей.
 
 
 
И, как артачащийся конь,
 
Рывком метнулся вбок.
 
Я в тот же миг, лишившись чувств,
 
Упал, как сбитый с ног.
 
 
 Демоны, послушные Духу Южного полюса, незримые обитатели стихий, беседуют о его мстительном замысле, и один из них рассказывает другому, какую тяжелую долгую епитимью назначил Старому Мореходу Полярный Дух, возвращающийся ныне к югу. 
 
 
Не знаю, долго ль я лежал
 
В тяжелом, темном сне.
 
И, лишь с трудом открыв глаза,
 
Сквозь тьму услышал голоса
 
В воздушной вышине.
 
 
 
«Вот он, вот он, — сказал один, —
 
Свидетелем Христос —
 
Тот человек, чьей злой стрелой
 
Загублен Альбатрос.
 
 
 
Любил ту птицу мощный Дух,
 
Чье царство — мгла и снег.
 
А птицей был храним он сам,
 
Жестокий человек».
 
 
 
И голос прозвенел другой,
 
Но сладостный как мед:
 
«Он кару заслужил свою
 
И кару понесет».