Поэзия Серебряного века (Сборник)

Пиры
 
 
Пью горечь тубероз, небес осенних горечь
 
И в них твоих измен горящую струю.
 
Пью горечь вечеров, ночей и людных сборищ,
 
Рыдающей строфы сырую горечь пью.
 
 
 
Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим.
 
Надежному куску объявлена вражда.
 
Тревожный ветр ночей – тех здравиц виночерпьем,
 
Которым, может быть, не сбыться никогда.
 
 
 
Наследственность и смерть – застольцы наших трапез.
 
И тихою зарей – верхи дерев горят —
 
В сухарнице, как мышь, копается анапест,
 
И Золушка, спеша, меняет свой наряд.
 
 
 
Полы подметены, на скатерти – ни крошки,
 
Как детский поцелуй, спокойно дышит стих,
 
И Золушка бежит – во дни удач на дрожках,
 
А сдан последний грош – и на своих двоих.
 
 
1913, 1928
 
Зимняя ночь
 
 
Не поправить дня усильями светилен,
 
Не поднять теням крещенских покрывал.
 
На земле зима, и дым огней бессилен
 
Распрямить дома, полегшие вповал.
 
 
 
Булки фонарей и пышки крыш, и черным
 
По белу в снегу – косяк особняка:
 
Это – барский дом, и я в нем гувернером.
 
Я один, я спать услал ученика.
 
 
 
Никого не ждут. Но – наглухо портьеру.
 
Тротуар в буграх, крыльцо заметено.
 
Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй
 
И уверь меня, что я с тобой – одно.
 
 
 
Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.
 
Кто открыл ей сроки, кто навел на след?
 
Тот удар – исток всего. До остального,
 
Милостью ее, теперь мне дела нет.
 
 
 
Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин,
 
Вмерзшие бутылки голых черных льдин.
 
Булки фонарей, и на трубе, как филин,
 
Потонувший в перьях, нелюдимый дым.
 
 
1913, 1928
 
Из цикла «Весна»
1
 
 
Что почек, что клейких заплывших огарков
 
Налеплено к веткам! Затеплен
 
Апрель. Возмужалостью тянет из парка,
 
И реплики леса окрепли.
 
 
 
Лес стянут по горлу петлею пернатых
 
Гортаней, как буйвол арканом,
 
И стонет в сетях, как стенает в сонатах
 
Стальной гладиатор органа.
 
 
 
Поэзия! Греческой губкой в присосках
 
Будь ты, и меж зелени клейкой
 
Тебя б положил я на мокрую доску
 
Зеленой садовой скамейки.
 
 
 
Расти себе пышные брыжжи и фижмы,
 
Вбирай облака и овраги,
 
А ночью, поэзия, я тебя выжму
 
Во здравие жадной бумаги.
 
 
1915
 
Импровизация
 
 
Я клавишей стаю кормил с руки
 
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот.
 
Я вытянул руки, я встал на носки,
 
Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.
 
 
 
И было темно. И это был пруд
 
И волны. – И птиц из породы люблю вас,
 
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
 
Крикливые, черные, крепкие клювы.
 
 
 
И это был пруд. И было темно.
 
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
 
И было волною обглодано дно
 
У лодки. И грызлися птицы у локтя.
 
 
 
И ночь полоскалась в гортанях запруд.
 
Казалось, покамест птенец не накормлен,
 
И самки скорей умертвят, чем умрут,
 
Рулады в крикливом, искривленном горле.
 
 
1915
 
* * *
 
 
Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе
 
Расшиблась весенним дождем обо всех,
 
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
 
И вежливо жалят, как змеи в овсе.
 
 
 
У старших на это свои есть резоны.
 
Бесспорно, бесспорно смешон твой резон,
 
Что в грозу лиловы глаза и газоны
 
И пахнет сырой резедой горизонт.
 
 
 
Что в мае, когда поездов расписанье
 
Камышинской веткой читаешь в купе,
 
Оно грандиозней Святого Писанья
 
И черных от пыли и бурь канапе.
 
 
 
Что только нарвется, разлаявшись, тормоз
 
На мирных сельчан в захолустном вине,
 
С матрацев глядят, не моя ли платформа,
 
И солнце, садясь, соболезнует мне.
 
 
 
И в третий плеснув, уплывает звоночек
 
Сплошным извиненьем: жалею, не здесь.
 
Под шторку несет обгорающей ночью
 
И рушится степь со ступенек к звезде.
 
 
 
Мигая, моргая, но спят где-то сладко,
 
И фата-морганой любимая спит
 
Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,
 
Вагонными дверцами сыплет в степи.
 
 
Лето 1917
 
Из цикла “Осень”
* * *
 
 
Здесь прошелся загадки таинственный ноготь.
 
– Поздно, высплюсь, чем свет перечту и пойму.
 
А пока не разбудят, любимую трогать
 
Так, как мне, не дано никому.
 
 
 
Как я трогал тебя! Даже губ моих медью
 
Трогал так, как трагедией трогают зал.
 
Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил,
 
Лишь потом разражалась гроза.
 
 
 
Пил, как птицы. Тянул до потери сознанья.
 
Звезды долго горлом текут в пищевод,
 
Соловьи же заводят глаза с содроганьем,
 
Осушая по капле ночной небосвод.
 
 
1918
 
Из цикла “Разрыв”