Поэзия Серебряного века (Сборник)

4
 
 
Глухие гитары,
 
высокая речь…
 
Кого им бояться
 
и что им беречь?
 
В них страсть закипает,
 
как в пене стакан:
 
впервые читаются
 
строфы “Цыган”…
 
Тени по Литейному
 
летят назад.
 
Брови из-под кивера
 
дворцам грозят.
 
Кончена беседа.
 
Гони коней!
 
Утро вечера —
 
мудреней.
 
 
5
 
 
Что ж это,
 
что ж это,
 
что ж это за песнь?!
 
Голову
 
на руки белые
 
свесь.
 
Тихие гитары,
 
стыньте, дрожа:
 
синие гусары
 
под снегом лежат!
 
 
1925
 
* * *
 
 
Не за силу, не за качество
 
золотых твоих волос
 
сердце враз однажды начисто
 
от других оторвалось.
 
 
 
Я тебя запомнил докрепка,
 
ту, что много лет назад
 
без упрека и без окрика
 
загляделась мне в глаза.
 
 
 
Я люблю тебя, ту самую —
 
все нежней и все тесней, —
 
что, назвавшись мне Оксаною,
 
шла ветрами по весне.
 
 
 
Ту, что шла со мной и мучилась,
 
шла и радовалась дням
 
в те года, как вьюга вьючила
 
груз снегов на плечи нам.
 
 
 
В том краю, где синей заметью
 
песня с губ летит, скользя,
 
где нельзя любить без памяти
 
и запеть о том нельзя.
 
 
 
Где весна, схватившись за ворот,
 
от тоски такой устав,
 
хочет в землю лечь у явора,
 
у ракитова куста.
 
 
 
Нет, не сила и не качество
 
молодых твоих волос,
 
ты – всему была заказчица,
 
что в строке отозвалось.
 
 
1926
 
  
Борис Пастернак
 
(1890–1960)
Истоки поэтического стиля Бориса Леонидовича Пастернака лежат в модернистской литературе начала ХХ века, в эстетике импрессионизма. Однако его футуристическая деятельность во многом зависела от инициативы других членов объединения. Как отмечал В. Брюсов: “Футуристичность стихов Б. Пастернака – не подчинение теории, а своеобразный вклад души”. [240] Да и сам поэт признавался, что его позиция не зависит ни в чем от программы футуристов.
Ранние его стихотворения сложны по форме, густо насыщены метафорами. Но уже в них чувствуется свежесть восприятия, искренность и глубина. С годами Пастернак освобождается от излишней субъективности образов и ассоциаций. Оставаясь философски глубоким и напряженным, его стих обретает все большую прозрачность, классическую ясность.
Кроме того, Пастернак – выдающийся мастер перевода (трагедии Шекспира, “Фауст” Гете, стихи поэтов Грузии), а созданный им в первое послевоенное десятилетие роман “Доктор Живаго” и стихотворения, написанные от имени его героя, принесли автору всемирное признание.
* * *
 
 
Февраль. Достать чернил и плакать!
 
Писать о феврале навзрыд,
 
Пока грохочущая слякоть
 
Весною черною горит.
 
 
 
Достать пролетку. За шесть гривен,
 
Чрез благовест, чрез клик колес
 
Перенестись туда, где ливень
 
Еще шумней чернил и слез.
 
 
 
Где, как обугленные груши,
 
С деревьев тысячи грачей
 
Сорвутся в лужи и обрушат
 
Сухую грусть на дно очей.
 
 
 
Под ней проталины чернеют,
 
И ветер криками изрыт,
 
И чем случайней, тем вернее
 
Слагаются стихи навзрыд.
 
 
1912
 
Сон
 
 
Мне снилась осень в полусвете стекол,
 
Друзья и ты в их шутовской гурьбе,
 
И, как с небес добывший крови сокол,
 
Спускалось сердце на руку к тебе.
 
 
 
Но время шло, и старилось, и глохло,
 
И, паволокой [241] рамы серебря,
 
Заря из сада обдавала стекла
 
Кровавыми слезами сентября.
 
 
 
Но время шло и старилось. И рыхлый,
 
Как лед, трещал и таял кресел шелк.
 
Вдруг, громкая, запнулась ты и стихла,
 
И сон, как отзвук колокола, смолк.
 
 
 
Я пробудился. Был, как осень, темен
 
Рассвет, и ветер, удаляясь, нес,
 
Как за возом бегущий дождь соломин,
 
Гряду бегущих по небу берез.
 
 
1913, 1928
 
Вокзал
 
 
Вокзал, несгораемый ящик
 
Разлук моих, встреч и разлук,
 
Испытанный друг и указчик,
 
Начать – не исчислить заслуг.
 
 
 
Бывало, вся жизнь моя – в шарфе,
 
Лишь подан к посадке состав,
 
И пышут намордники гарпий,
 
Парами глаза нам застлав.
 
 
 
Бывало, лишь рядом усядусь —
 
И крышка. Приник и отник.
 
Прощай же, пора, моя радость!
 
Я спрыгну сейчас, проводник.
 
 
 
Бывало, раздвинется запад
 
В маневрах ненастий и шпал
 
И примется хлопьями цапать,
 
Чтоб под буфера не попал.
 
 
 
И глохнет свисток повторенный,
 
А издали вторит другой,
 
И поезд метет по перронам
 
Глухой многогорбой пургой.
 
 
 
И вот уже сумеркам невтерпь,
 
И вот уж, за дымом вослед,
 
Срываются поле и ветер, —
 
О, быть бы и мне в их числе!
 
 
1913, 1928