Поэзия Серебряного века (Сборник)

Это подметил Валерий Брюсов, который в обзоре 1914 г. “Год русской поэзии” писал: “Пока кружок (издательства “Лирика”) был еще единым, он издал альманах стихов “Лирика”, сборники стихов С. Боброва, Б. Пастернака, Н. Асеева и несколько других книжек. Хотя эти издания нигде не были названы “футуристическими”, однако на их участников, особенно на трех названных нами, влияние футуристических идей было несомненно; позднее, образовав ядро “Центрифуги”, они в своем новом альманахе (“Руконог”) уже открыто признали себя футуристами. Но все же футуризм поэтов “Центрифуги” (не говорим о присоединившихся к ним писателях из “Петербургского глашатая”) имеет особый оттенок и сочетается со стремлением связать свою деятельность с художественным творчеством предшествовавших поколений”. [229]
“Центрифуга” была самым длительным по времени футуристическом объединением. Кроме вышеназванных поэтов, в него входили Божидар [230] (Б. Гордеев), Г. Петников, И. Аксенов [231] и другие. Как поэтическая группа они просуществовали до конца 1917-го, а книги под маркой “Центрифуги” продолжали выходить до 1922 года.
  
Николай Асеев
 
(1889–1963)
Активная литературная деятельность Николая Николаевича Асеева начинается с 1913 г., когда в альманахе “Лирика” появляется подборка стихов молодого поэта. Будучи сперва приверженцем символизма, Асеев пересмотрел свое отношение к поэзии, сблизившись с В. Маяковским. В 1914 г. Асеев вместе с Б. Пастернаком и С. Бобровым образует группу “Центрифуга”. Ранние произведения Асеева окрашивал острый интерес к народному фольклору. Опорой его творчества были замечательное чувство языка и редкое чувство ритма. Стих Асеева неповторим по интонационной раскованности. Часто в нем заложена мелодическая сила, которая, не нуждаясь в музыке, превращает его в песню.
Во время Гражданской войны он оказался на Дальнем Востоке, где входил в футуристическую группу “Творчество”. Октябрьскую революцию Асеев принял безоговорочно. В 1922 г. по предложению А. Луначарского он был вызван в Москву. В 1923-м вошел в состав ЛЕФа. Его стихи и поэмы тех лет проникнуты революционно-романтическим пафосом.
В поздней его поэзии, лирической и мелодичной по своей основе, сплавились песенные и ораторские интонации; в создании поэтического образа Асеев обычно идет от звуковой, фонетической ассоциации, углубляющей смысловую сторону слова.
Башня королей
 
 
В далеком поле вечер,
 
а здесь и свет и боль…
 
О, где твой белый кречет,
 
покинутый король?
 
Замолкнули забавы,
 
отпел ловитный рог,
 
не светят звезды славы
 
на бедственный порог.
 
И мантии богатой
 
державные цвета
 
и звонкий меч и латы
 
сменила нищета.
 
 
 
И видит вдаль бегущий
 
суровый мореход —
 
над королевской пущей,
 
над копьями ворот…
 
 
 
И вдруг, убавив шагу,
 
салютует с морей
 
приспущенному флагу
 
на башне королей.
 
 
1910
 
Фантасмагория
 Н. С. Гончаровой 
 
 
Летаргией бульварного вальса
 
усыпленные лица подернув,
 
в электрическом небе качался
 
повернувшийся солнечный жернов;
 
покивали, грустя, манекены
 
головами на тайные стражи;
 
опрокинулись тучами стены,
 
звезды стали, стеная, в витражи;
 
над тоскующей каменной плотью,
 
простремглавив земное круженье,
 
магистралью на бесповоротье
 
облаками гремело забвенье;
 
под бичами качающей стужи
 
коченел бледный знак Фаренгейта,
 
и безумную песенку ту же
 
выводила полночная флейта.
 
 
1913
 
Песня сотен
 
 
Тулумбасы, [232] бей, бей,
 
Запороги, гей, гей!
 
Запороги-вороги —
 
Головы не дороги.
 
 
 
Доломаны [233] – быстрь, быстрь,
 
Похолоним Истрь, [234] Истрь,
 
Харалужье [235] паново
 
Переметим наново.
 
 
 
Чубовье раскрутим,
 
Разовьем хоругвь [236] путём,
 
А тугую сутемь [237] —
 
Раньше света разметем!
 
 
 
То ли не утеха ли,
 
Соловейко-солоду,
 
То ли не порада ли,
 
Соловейко-солоду!
 
 
 
По грудям ли ехали —
 
По живому золоту,
 
Ехали не падали
 
По глухому золоту.
 
 
 
Соловее, вей, вей,
 
Запороги, гей, гей!
 
Запороги-вороги —
 
Головы не дороги.
 
 
(1914)
 
* * *
 
 
Я знаю: все плечи смело
 
ложатся в волны, как в простыни,
 
а Ваше лицо из мела
 
горит и сыплется звездами;
 
 
 
Вас море держит в ладони,
 
с горячего сняв песка,
 
и кажется, вот утонет
 
изгиб золотистого виска…
 
 
 
Тогда разорвутся губы
 
от злой и холодной ругани,
 
и море пойдет на убыль
 
задом, как зверь испуганный.
 
 
 
И станет коситься глазом
 
в небо, за помощью, к третьему,
 
но брошу лопнувший разум
 
с размаха далёко вслед ему.
 
 
 
И буду плевать без страха
 
в лицо им дары и таинства
 
за то, что твоя рубаха
 
одна на песке останется.
 
 
Август 1915
 
Объявление
 
 
Я запретил бы “Продажу овса и сена”…
 
Ведь это пахнет убийством Отца и Сына?
 
А если сердце к тревогам улиц пребудет глухо,
 
руби мне, грохот, руби мне глупое, глухое ухо!
 
 
 
Буквы сигают, как блохи,
 
облепили беленькую страничку.
 
Ум, имеющий привычку,
 
притянул сухие крохи.
 
 
 
Странноприимный дом для ветра
 
или гостиницы весны —
 
вот что должно рассыпать щедро
 
по рынкам выросшей страны.
 
 
1915