Поэзия Серебряного века (Сборник)

О ветре
 
 
Звезды задумчиво роздали в воздухе
 
Небрежные пальчики своих поцелуев,
 
И ночь, как женщина, кидая роз духи,
 
Улыбку запахивает шубой голубую.
 
 
 
Кидаются экипажи на сумрак неистово,
 
Как улыбка пристава, разбухла луна,
 
Быстрою дрожью рук похоть выстроила
 
Чудовищный небоскреб без единого окна
 
 
 
И, обрывая золотистые, свислые волосики
 
С голого черепа моей тоски,
 
Высоко и быстро пристальность подбросила,
 
Близорукости сметая распыленные куски.
 
 
 
Вышитый шелком и старательно свешенный,
 
Как блоха, скакал по городу ночной восторг,
 
И секунды добросовестным танцем повешенных,
 
Отвозя вышедших в тираж в морг.
 
 
 
А меня, заснувшего несколько пристально,
 
У беременного мглою переулка в утробе торопит сон
 
Досчитать выигрыш, пока фонари стальной
 
Ловушкой не захлопнули синего неба поклон.
 
 
(1914)
 
Осень
 
 
Под небом кабаков, хрустальных скрипок в кубке
 
Растет и движется невидимый туман,
 
Берилловый ликер в оправе рюмок хрупких,
 
Телесно розовый, раскрывшийся банан.
 
 
 
Дыханье нежное прозрачного бесшумья
 
В зеленый шепот трав и визг слепой огня,
 
Из тени голубой вдруг загрустевшей думе,
 
Как робкий шепот дней, просить: “возьми меня”.
 
 
 
Под небо кабаков старинных башен проседь
 
Ударом утренних вплетается часов.
 
Ты спишь, а я живу, и в жилах кровь проносит
 
Хрустальных скрипок звон из кубка голосов.
 
 
25. IX. 1914
 
Le chemin de fer [224]
 
 
“Выпили! Выпили!”, – жалобно плачем ли
 
Мы, в атласных одеждах фигуры карт?
 
Это мы, как звезды, счастью маячили
 
В слезящийся оттепелью Март,
 
Это мы, как крылья, трепыхались и бились
 
Над лестницей, где ступени шатки,
 
Когда победно-утренний вылез
 
Черный туз из-под спокойной девятки.
 
А когда заглянуло в сердце отчаянье
 
Гордыми взорами дам и королей,
 
Будто колыхнулся забредший случайно
 
Ветерок с обнажающихся черных полей,
 
Это мы золотыми дождями выпали
 
Мешать тревоги и грусть,
 
А на зеленое поле сыпали и сыпали
 
Столько радостей, выученных наизусть…
 
“Выпили! Выпили”, – жалобно плачем ли
 
Мы, в атласных одеждах фигуры карт?
 
Это мы, как звезды, счастью маячили
 
В слезящийся оттепелью Март.
 
 
Март 1915
 
И еще
 
 
В час, когда гаснет закат и к вечеру,
 
Будто с мольбой протянуты руки дерев,
 
Для меня расплескаться уж нечему
 
В этом ручье нерасслышанных слов.
 
 
 
Но ведь это же ты, чей взор ослепительно нужен
 
Чтоб мой голос над жизнью был поднят,
 
Чья печаль, ожерелье из слезных жемчужин
 
На чужом и далеком сегодня.
 
 
 
И чьи губы не будут моими
 
Никогда, но святей всех святынь,
 
Ведь твое серебристое имя
 
Пронизало мечты.
 
 
 
Не все ли равно, кому вновь загорятся
 
Как свеча перед образом дни.
 
Светлая, под этот шепот святотатца
 
Ты усни…
 
 
 
И во сне не встретишь ты меня,
 
Нежная и радостно тиха
 
Ты, закутанная в звон серебряного имени,
 
Как в ласкающие вкрадчиво меха.
 
 
Январь 1916
 
  
“Центрифуга”
 
Обзор поэтических течений Серебряного века был бы неполон без упоминания о московской футуристической группе “Центрифуга”, образовавшейся в январе 1914 г. из левого крыла поэтов, ранее связанных с издательством “Лирика”.
Основные участники будущей группы – С. Бобров, Б. Пастернак и Н. Асеев – были знакомы задолго до ее основания. Сергей Бобров – поэт, живописец и литературовед, в то время являлся среди них, пожалуй, самой значительной фигурой. Большой резонанс вызвал его реферат “Русский пуризм”, [225] в котором проповедовались идеи пуризма как ответ на усложненность общественной жизни.
“Сейчас основы русского пуризма, – говорил Бобров, – в русском архаизме: древних иконах, лубках, вышивках, каменных бабах, барельефах, вроде печатей, просфор и пряников, где все так просто и характерно, полно огромной живописной ценности”. [226] И хотя предложенный им термин, призванный обозначить новое литературное течение, не прижился, важнейшие положения его реферата были встречены одобрительно.
Бобров вынашивал идею создания литературного объединения. В результате весной 1913 года им был организован кружок молодежи и открыто небольшое, но реально функционировавшее в период 1913–1914 гг. издательство “Лирика”, в котором вышли первые книги “Центрифуги”. Однако ровно через год объединение перестало существовать. Вот что пишет о его дальнейшей судьбе М. Вагнер:
“1 марта 1914 года кружок раскололся. Одна часть из них организовалась под именем “Центрифуга”, другая намеревалась принять имя “Стрелец”. Была составлена Грамота, подписанная Пастернаком, Асеевым, Бобровым и И. Зданевичем, [227] и определены соперники в лице кубофутуристов и “Мезонина поэзии”. Первым изданием “Центрифуги” был сборник “Руконог”, посвященный памяти погибшего в январе 1914 года И. Игнатьева. Так авторы устанавливали свою преемственность от петербургского эгофутуризма. В “Центрифуге” нашли приют петербургские эгофутуристы Олимпов, Широков, Крючков, а после распада “Мезонина поэзии” – Большаков, Ивнев, Третьяков”. [228]
Основной особенностью в теории и художественной практике участников “Центрифуги” было то, что при построении лирического произведения центр внимания со слова как такового перемещался на интонационно-ритмические и синтаксические структуры. В их творчестве органично соединялось футуристическое экспериментаторство и опоры на традиции.