Поэзия Серебряного века (Сборник)

Встреча
 
 
Тебя забыл я… И какою
 
Ты предо мной тогда прошла,
 
Когда к вечернему покою
 
Сходила мгла на купола?..
 
 
 
В равнинном устье бесконечно
 
Текли позорные года.
 
Я думал: уж тебя, конечно,
 
Не повстречаю – никогда…
 
 
 
Но как обманут был нежданно:
 
Стекло зеркал ночных следя,
 
Заметил профиль сребротканый
 
И лилию – хрустальней льда!
 
 
 
И вот – ты предо мной в тумане
 
Стоишь такой, как в первый раз:
 
Со звором никнущим в обмане
 
Янтарно-черных скорбных глаз…
 
 
1909
 
После грозы
 
 
Как быстро высыхают крыши.
 
Где буря?
 
Солнце припекло!
 
Градиной вихрь на церкви вышиб —
 
под самым куполом – стекло.
 
Как будто выхватил проворно
 
остроконечную звезду —
 
метавший ледяные зерна,
 
гудевший в небе на лету.
 
Овсы – лохматы и корявы,
 
а рожью крытые поля:
 
здесь пересечены суставы,
 
коленцы каждого стебля!
 
Христос!
 
Я знаю, Ты из храма
 
сурово смотришь на Илью:
 
как смел пустить он градом в раму
 
и тронуть скинию [103] Твою!
 
Но мне – прости меня, я болен,
 
я богохульствую, я лгу —
 
твоя раздробленная голень
 
на каждом чудится шагу.
 
 
1913
 
Укроп
 
 
Тянет медом от укропа,
 
поднял морду, воя, цербер. [104]
 
Из-за века – глаз циклопа:
 
полнолунье на ущербе.
 
Под мельницей ворочает
 
колеса-жернова
 
мучарь [105] да нежить прочая,
 
сама едва жива.
 
А на горке, за овином,
 
за цыгельной [106] – ветряки.
 
Ты нарви, нарви, нарви нам,
 
ведьма, зелья от руки!
 
Пошастать бы амбарами,
 
замки травой взломать:
 
не помирать же старыми,
 
такую твою мать!
 
Прется виево отродье;
 
лезет в гору на циклопа.
 
Пес скулит на огороде,
 
задыхаясь от укропа.
 
 
(1913)
 
Сеанс
 
 
Для меня мир всегда был прозрачней воды.
 
Шарлатаны – я думал – ломают комедию.
 
Но вчера допотопного страха следы,
 
словно язвы, в душе моей вскрыл этот медиум.
 
С пустяков началось, а потом как пошло,
 
и пошло – и туда, и сюда – раскомаривать:
 
стол дубовый, как гроб, к потолку волокло,
 
колыхалось над окнами желтое марево,
 
и звонил да звонил, что был заперт в шкапу,
 
колокольчик литой, ненечаянно тронутый.
 
На омытую холодом ровным тропу
 
двое юношей выплыли, в снег опеленуты.
 
Обезглавлен, скользя, каждый голову нес
 
пред собой на руках, и глаза были зелены,
 
будто горсть изумрудов – драконовых слез —
 
переливами млела, застрявши в расщелинах.
 
Провалились и – вдруг потемнело.
 
Но дух
 
нехороший, тяжелый-тяжелый присунулся.
 
Даже красный фонарь над столом – не потух! —
 
почернел, как яйцо, где цыпленок наклюнулся.
 
– Ай, ай, ай, – кто-то гладит меня по спине, —
 
дама, взвизгнув, забилась, как птица, в истерике.
 
Померещилось лапы касанье и мне…
 
Хлынул газ из рожков и – на ярком мы береге.
 
– Боже, как хорошо! – мой товарищ вздохнул,
 
проводя по лицу трепетавшими пальцами.
 
А за ставнями плавился медленный гул:
 
может, полночь боролась с ее постояльцами.
 
И в гостиной – дерзнувший чрез душу и плоть
 
пропустить, как чрез кабель, стремление косное —
 
все не мог, изможденный, еще побороть
 
сотворенное бурей волнение грозное.
 
И, конечно, еще проносили они —
 
двое юношей, кем-то в веках обезглавленных, —
 
перед меркнущим взором его простыни
 
в сферах, на землю брошенных, тленом отравленных.
 
 
1913 (1920)
 
* * *
 
 
О бархатная радуга бровей!
 
Озерные русалочьи глаза!
 
В черемухе пьянеет соловей,
 
И светит полумесяц из ветвей,
 
Но никому весну не рассказать.
 
 
 
Забуду ли прилежный завиток
 
Еще не зацелованных волос,
 
В разрезе платья вянущий цветок
 
И от руки душистый теплый ток,
 
И все, что так мучительно сбылось?..
 
 
 
Какая горечь, жалоба в словах
 
О жизни, безвозвратно прожитой!
 
О прошлое! Я твой целую прах!
 
Баюкай, вечер, и меня в ветвях
 
И соловьиною лелей мечтой.
 
 
 
Забуду ли в передразлучный день
 
Тебя и вас, озерные глаза?
 
Я буду всюду с вами, словно тень,
 
Хоть не достоин, знаю, и ремень
 
У ваших ног, припавши, развязать.
 
 
1917
 
Киев
 
Из цикла “Семнадцатый”
1
 
 
Неровный ветер страшен песней,
 
звенящей в дутое стекло.
 
Куда брести, Октябрь, тебе с ней,
 
коль небо кровью затекло?
 
Сутулый и подслеповатый,
 
дорогу щупая клюкой,
 
какой зажмешь ты рану ватой,
 
водой опрыскаешь какой?
 
В шинелях – вши, и в сердце – вера,
 
ухабами раздолблен путь.
 
Не от штыка – от револьвера
 
в пути погибнуть: как-нибудь.
 
Но страшен ветер. Он в окошко
 
дудит протяжно и звенит,
 
и, не мигая глазом, кошка
 
ворочает пустой зенит.
 
Очки поправив аккуратно
 
и аккуратно сгладив прядь,
 
вздохнув над тем, что безвозвратно
 
ушло, что надо потерять, —
 
ты сажу вдруг стряхнул дремоты
 
с трахомой вывернутых век
 
и (Зингер [107] злится!) – пулеметы
 
иглой застрачивают век.
 
В дыму померкло: “Мира!” – “Хлеба!”,
 
Дни распахнулись – два крыла.
 
И Радость радугу вполнеба,
 
как бровь тугую, подняла.
 
Что стало с песней безголосой,
 
звеневшей в мерзлое стекло?
 
Бубнят грудастые матросы,
 
что весело-развесело:
 
и день и ночь пылает Смольный.
 
Подкатывает броневик,
 
и держит речь с него крамольный
 
чуть-чуть раскосый большевик…
 
И, старина, под флагом алым —
 
за партией своею – ты
 
идешь с Интернационалом,
 
декретов разнося листы.
 
 
1918 (1922)