Поэзия Серебряного века (Сборник)

Сонет
 
 
Я, верно, болен: на сердце туман,
 
Мне скучно все – и люди, и рассказы,
 
Мне снятся королевские алмазы
 
И весь в крови широкий ятаган.
 
 
 
Мне чудится (и это не обман),
 
Мой предок был татарин косоглазый,
 
Свирепый гунн… Я веяньем заразы,
 
Через века дошедшей, обуян.
 
 
 
Молчу, томлюсь, и отступают стены:
 
Вот океан, весь в клочьях белой пены,
 
Закатным солнцем залитый гранит
 
 
 
И город с голубыми куполами,
 
С цветущими жасминными садами,
 
Мы дрались там… Ах, да! Я был убит.
 
 
(1912)
 
Наступление
 
 
Та страна, что могла быть раем,
 
Стала логовищем огня.
 
Мы четвертый день наступаем, [99]
 
Мы не ели четыре дня.
 
 
 
Но не надо яства земного
 
В этот страшный и светлый час,
 
Оттого что Господне слово
 
Лучше хлеба питает нас.
 
 
 
И залитые кровью недели
 
Ослепительны и легки,
 
Надо мною рвутся шрапнели,
 
Птиц быстрей взлетают клинки.
 
 
 
Я кричу, и мой голос дикий,
 
Это медь ударяет в медь,
 
Я, носитель мысли великой,
 
Не могу, не могу умереть.
 
 
 
Словно молоты громовые
 
Или воды гневных морей,
 
Золотое сердце России
 
Мерно бьется в груди моей.
 
 
 
И так сладко рядить Победу,
 
Словно девушку, в жемчуга,
 
Проходя по дымному следу
 
Отступающего врага.
 
 
1914
 
* * *
 
 
Я не прoжил, я протомился
 
Половину жизни земной,
 
И, Господь, вот Ты мне явился
 
Невозможной такой мечтой.
 
 
 
Вижу свет на горе Фаворе [100]
 
И безумно тоскую я,
 
Что взлюбил и сушу и море,
 
Весь дремучий сон бытия;
 
 
 
Что моя молодая сила
 
Не смирилась перед Твоей,
 
Что так больно сердце томила
 
Красота Твоих дочерей.
 
 
 
Но любовь разве цветик алый,
 
Чтобы ей лишь мгновенье жить,
 
Но любовь разве пламень малый,
 
Чтоб ее легко погасить?
 
 
 
С этой тихой и грустной думой
 
Как-нибудь я жизнь дотяну,
 
А о будущей Ты подумай,
 
Я и так погубил одну.
 
 
(1916)
 
Я и вы
 
 
Да, я знаю, я вам не пара,
 
Я пришел из иной страны,
 
И мне нравится не гитара,
 
А дикарский напев зурны.
 
 
 
Не по залам и по салонам
 
Темным платьям и пиджакам —
 
Я читаю стихи драконам,
 
Водопадам и облакам.
 
 
 
Я люблю – как араб в пустыне
 
Припадает к воде и пьет,
 
А не рыцарем на картине,
 
Что на звезды смотрит и ждет.
 
 
 
И умру я не на постели,
 
При нотариусе и враче,
 
А в какой-нибудь дикой щели,
 
Утонувшей в густом плюще,
 
 
 
Чтоб войти не во всем открытый,
 
Протестантский, прибранный рай,
 
А туда, где разбойник, мытарь
 
И блудница [101] крикнут: «Вставай!»
 
 
(1918)
 
Заблудившийся трамвай
 
 
Шел я по улице незнакомой
 
И вдруг услышал вороний грай,
 
И звоны лютни, и дальние громы, —
 
Передо мною летел трамвай.
 
 
 
Как я вскочил на его подножку,
 
Было загадкою для меня,
 
В воздухе огненную дорожку
 
Он оставлял и при свете дня.
 
 
 
Мчался он бурей темной, крылатой,
 
Он заблудился в бездне времен…
 
Остановите, вагоновожатый,
 
Остановите сейчас вагон.
 
 
 
Поздно. Уж мы обогнули стену,
 
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
 
Через Неву, через Нил и Сену
 
Мы прогремели по трем мостам.
 
 
 
И, промелькнув у оконной рамы,
 
Бросил нам вслед пытливый взгляд
 
Нищий старик, – конечно, тот самый,
 
Что умер в Бейруте год назад.
 
 
 
Где я? Так томно и так тревожно
 
Сердце мое стучит в ответ:
 
«Видишь вокзал, на котором можно
 
В Индию Духа купить билет?»
 
 
 
Вывеска… кровью налитые буквы
 
Гласят: «Зеленная», – знаю, тут
 
Вместо капусты и вместо брюквы
 
Мертвые головы продают.
 
 
 
В красной рубашке, с лицом как вымя,
 
Голову срезал палач и мне,
 
Она лежала вместе с другими
 
Здесь в ящике скользком, на самом дне.
 
 
 
А в переулке забор дощатый,
 
Дом в три окна и серый газон…
 
Остановите, вагоновожатый,
 
Остановите сейчас вагон.
 
 
 
Машенька, ты здесь жила и пела,
 
Мне, жениху, ковер ткала,
 
Где же теперь твой голос и тело,
 
Может ли быть, что ты умерла?
 
 
 
Как ты стонала в своей светлице,
 
Я же с напудренною косой
 
Шел представляться Императрице
 
И не увиделся вновь с тобой.
 
 
 
Понял теперь я: наша свобода —
 
Только оттуда бьющий свет,
 
Люди и тени стоят у входа
 
В зоологический сад планет.
 
 
 
И сразу ветер знакомый и сладкий,
 
И за мостом летит на меня
 
Всадника длань в железной перчатке
 
И два копыта его коня.
 
 
 
Верной твердынею православья
 
Врезан Исакий в вышине,
 
Там отслужу молебен о здравье
 
Машеньки и панихиду по мне.
 
 
 
И все ж навеки сердце угрюмо,
 
И трудно дышать, и больно жить…
 
Машенька, я никогда не думал,
 
Что можно так любить и грустить.
 
 
1919