Орден куртуазных маньеристов (Сборник)

 
* * *
Сказал я старому приятелю,
К нему наведавшись домой:
“Что пишешь ты? “Дневник писателя”?
Пустое дело, милый мой.
Поверь, дружок: твой труд по выходе
Дурная участь будет ждать.
Его начнут по вздорной прихоти
Все недоумки осуждать.
Сплотит читателей порыв один,
Все завопят наперебой:
“Из тех, кто в этой книге выведен,
Никто не схож с самим собой!”
Имел ты к лести все возможности,
Но все ж не захотел польстить.
Ты их не вывел из ничтожности,
А этого нельзя простить.
Все завопят с обидой жгучею,
Что твой “Дневник” – собранье врак
И что в изображенных случаях
Случалось всё совсем не так.
Своею прозой неприкрашенной
Ты никому не удружил
И, откликами ошарашенный,
Ты вроде как бы и не жил.
В литературе нет традиции,
Помимо склонности к вражде.
Как мины, глупые амбиции
В ней понатыканы везде.
Ты вышел без миноискателя
В литературу налегке,
За это “Дневником писателя”
Тебе и врежут по башке”.
 
* * *
Поэтов, пишущих без рифмы,
Я бесконечно презираю,
В быту они нечистоплотны,
В компании же просто волки.
При них ты опасайся деньги
На место видное положить,
А если все-таки положил –
Прощайся с этими деньгами.
С поэтом, пишущим без рифмы,
Опасно оставлять подругу:
Он сразу лезет ей под юбку
И дышит в ухо перегаром.
Он обещает ей путевки,
И премии, и турпоездки,
И складно так, что эта дура
Ему тотчас же отдается.
Поэтов, пишущих без рифмы,
И с лестницы спустить непросто –
Они, пока их тащишь к двери,
Цепляются за все предметы.
Они визжат и матерятся
И собирают всех соседей,
И снизу гулко угрожают
Тебе ужасною расправой.
С поэтом, пишущим без рифмы,
Нет смысла правильно базарить:
Он человеческих базаров
Не понимает абсолютно.
Но всё он быстро понимает,
Коль с ходу бить его по репе,
При всяком случае удобном
Его мудохать чем попало.
Чтоб стал он робким и забитым
И вздрагивал при каждом звуке,
И чтоб с угодливой улыбкой
Твои он слушал изреченья.
Но и тогда ему полезно
На всякий случай дать по репе,
Чтоб вновь стишки писать не вздумал
И место знал свое по жизни.
И будут люди относиться
К тебе с огромным уваженьем –
Ведь из писаки-отморозка
Сумел ты сделать человека.
 
* * *
Когда я гляжу на красоты природы,
Мое равнодушье не знает предела.
Ваял я прекрасное долгие годы,
И вот оно мне наконец надоело.
Черты красоты уловляя повсюду,
Я создал несчетные произведенья,
Теперь же, взирая на всю эту груду,
Постичь не могу своего поведенья.
Вот взять бы кредит, закупить бы бананов,
Продать их в Норильске с гигантским наваром,
И вскорости нищенский быт графоманов
Казался бы мне безобразным кошмаром.
А можно бы в Чуйскую съездить долину,
Наладить в столице торговлю гашишем,
Но главное – бросить навек писанину,
Которая стала занятьем отжившим.
Ты пишешь, читаешь, народ же кивает,
Порой погрустит, а порой похохочет,
Но после концерта тебя забывает
И знать о твоих затрудненьях не хочет.
При жизни ты будешь томиться в приемных,
За жалкий доход разрываться на части,
Но только помрешь – и масштабов огромных
Достигнут тотчас некрофильские страсти.
Твою одаренность все дружно постигнут,
Ты вмиг превратишься в икону и знамя,
Друзья закадычные тут же возникнут,
Поклонники пылкие встанут рядами.
И ты возопишь: “Дай мне тело, о Боже,
Всего на минуточку – что с ним случится?
Мне просто охота на все эти рожи
С высот поднебесных разок помочиться”.
И вмиг я почувствую ноги, и руки,
И хобот любви – утешенье поэта,
И сбудется всё. Как известно, в науке
Кислотным дождем называется это.
И, стало быть, нет ни малейшего чуда
В том, как человечество ослабевает –
Недаром плешивые женщины всюду,
Мужчин же других вообще не бывает.
Подумай, юнец с вдохновеньем во взоре,
А так ли заманчива доля поэта?
При жизни поэты всё мыкают горе,
И вредные ливни всё льют на планету.