Орден куртуазных маньеристов (Сборник)

 
* * *
Недавно на дюнах латвийского взморья
Клялись умереть за культуру отцов
Латвийский поэт Константинас Григорьевс,
Латвийский прозаик Вадимс Степанцовс.
Вокруг одобрительно сосны скрипели
И ветер швырялся горстями песка.
Латвийские дайны писатели пели,
Поскольку изрядно хлебнули пивка.
Сказал Степанцовс: “Эти песни – подспорье,
Чтоб русских осилить в конце-то концов”.
“Согласен”, – сказал Константинас Григорьевс.
“Еще бы”, – заметил Вадимс Степанцовс.
Сказал Степанцовс: “Где Кавказа предгорья –
Немало там выросло славных бойцов”.
“Дадут они русским!” – воскликнул Григорьевс.
“И мы их поддержим!” – сказал Степанцовс.
“Все дело в культуре!” – воскликнул Григорьевс.
“Культура всесильна!” – сказал Степанцовс.
И гневно вздыхало Балтийское море,
Неся полуграмотных русских купцов.
Казалось, культурные люди смыкались
В едином порыве от гор до морей
И вздохи прибоя, казалось, сливались
С испуганным хрюканьем русских свиней.
 
* * *
К Чубайсу подойду вразвалку я,
Чтоб напрямик вопрос задать:
“Как на мою зарплату жалкую
Прикажешь мне существовать?
Где море, пальмы и субтропики,
Где сфинксы и могучий Нил?
Не ты ль в простом сосновом гробике
Мои мечты похоронил?
Где вакханалии и оргии,
Услада творческих людей?
Всего лишенный, не в восторге я
От деятельности твоей”.
В порядке всё у Анатолия,
Ему не надо перемен,
Тогда как с голоду без соли я
Готов сжевать последний хрен.
Я говорю не про растение,
Собрат-поэт меня поймет.
В стране развал и запустение,
И наша жизнь – отнюдь не мед.
“Дай мне хоть толику награбленного, –
Чубайса с плачем я молю. –
Здоровья своего ослабленного
Без денег я не укреплю.
Ведь ты ограбил всё Отечество,
Но с кем ты делишься, скажи?
Жирует жадное купечество,
А не великие мужи.
Коль над Отчизной измываешься,
То знай хотя бы, для чего,
А то, чего ты добиваешься,
Есть лишь купчишек торжество.
Поэты, милые проказники,
Умолкли, полные тоски,
А скудоумные лабазники
Всё набивают кошельки.
Твое правительство устроило
Простор наживе воровской,
Но разорять страну не стоило
Для цели мизерной такой”.
 
* * *
Хоть я невыносим в быту,
Хоть много пью и нравом злобен,
Но я к раскаянью способен
И в нем спасенье обрету.
Коль снова выход злобе дам
И нанесу бесчестье даме –
Я бью затем поклоны в храме
И по полу катаюсь там.
Рву на себе я волоса
И довожу старух до дрожи,
Когда реву: “Прости, о Боже!” –
Меняя часто голоса.
Струятся слезы из очей,
Рыданья переходят в хохот,
И создаю я страшный грохот,
Валя подставки для свечей.
Господь услышит этот шум
В своем виталище высоком
И глянет милостивым оком,
Недюжинный являя ум.
Ведь он подумает: “Грехов
На этом человеке много,
Но он, однако, мастер слога,
Он создал тысячи стихов.
Я, Бог, терплю одну напасть –
Вокруг лишь серость и ничтожность,
А в этом человеке сложность
Мне импонирует и страсть.
Ишь как его разобрало,
Весь так и крутится, болезный”, –
И спишет мне отец небесный
Грехов несметное число.
О да, я Господу милей
Ничтожеств, жмущихся поодаль –
И сладкая затопит одурь
Меня, как благостный елей.
И я взбрыкну, как вольный конь,
И прочь пойду походкой шаткой,
Юродивого пнув украдкой
И харкнув нищенке в ладонь.
 
* * *
В клубе, скромно зовущемся “Бедные люди”,
Очень редко встречаются бедные люди –
Посещают его только люди с деньгами,
За красивую жизнь голосуя ногами.
Здесь с поэтом обходятся крайне учтиво
И всегда предлагают бесплатное пиво,
А к пивку предлагают бесплатную закусь.
Здесь не скажут поэту – мол, выкуси накось.
Понял я, здесь не раз выступая публично:
Доброта этих скромных людей безгранична,
А когда они к ночи впадают в поддатость,
Доброта превращается в полную святость.
Здесь любые мои исполнялись желанья,
И казалось мне здесь, что незримою дланью
Сам Господь по башке меня гладит бедовой,
Наполняя мне грудь как бы сластью медовой.
И не мог я отделаться от ощущенья,
Что сиянием полнятся все помещенья
И что слышат в ночи проходящие люди
Пенье ангельских сил в клубе “Бедные люди”.