Русский романс

  
336. Тройка («Что ты жадно глядишь на дорогу…») [345]
 
 
 
Что ты жадно глядишь на дорогу
 
В стороне от веселых подруг?
 
Знать, забило сердечко тревогу —
 
Все лицо твое вспыхнуло вдруг.
 
 
 
И зачем ты бежишь торопливо
 
За промчавшейся тройкой вослед?..
 
На тебя, подбоченясь красиво,
 
Загляделся проезжий корнет.
 
 
 
На тебя заглядеться не диво,
 
Полюбить тебя всякий не прочь:
 
Вьется алая лента игриво
 
В волосах твоих, черных как ночь;
 
 
 
Сквозь румянец щеки твоей смуглой
 
Пробивается легкий пушок,
 
Из-под брови твоей полукруглой
 
Смотрит бойко лукавый глазок.
 
 
 
Взгляд один чернобровой дикарки,
 
Полный чар, зажигающих кровь,
 
Старика разорит на подарки,
 
В сердце юноши кинет любовь.
 
 
 
Поживешь и попразднуешь вволю,
 
Будет жизнь и полна, и легка…
 
Да не то тебе пало на долю:
 
За неряху пойдешь мужика.
 
 
 
Завязавши под мышки передник,
 
Перетянешь уродливо грудь,
 
Будет бить тебя муж-привередник
 
И свекровь в три погибели гнуть.
 
 
 
От работы и черной и трудной
 
Отцветешь, не успевши расцвесть,
 
Погрузишься ты в сон непробудный,
 
Будешь нянчить, работать и есть.
 
 
 
И в лице твоем, полном движенья,
 
Полном жизни, — появится вдруг
 
Выраженье тупого терпенья
 
И бессмысленный, вечный испуг.
 
 
 
И схоронят в сырую могилу,
 
Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
 
Бесполезно угасшую силу
 
И ничем не согретую грудь.
 
 
 
Не гляди же с тоской на дорогу
 
И за тройкой вослед не спеши,
 
И тоскливую в сердце тревогу
 
Поскорей навсегда заглуши!
 
 
 
Не нагнать тебе бешеной тройки:
 
Кони крепки, и сыты, и бойки, —
 
И ямщик под хмельком, и к другой
 
Мчится вихрем корнет молодой…
 
 
1846
 
  
337. <Из стихотворения «Похороны»> («Меж высоких хлебов затерялося…») [346]
 
 
 
Меж высоких хлебов затерялося
 
Небогатое наше село.
 
Горе горькое по свету шлялося
 
И на нас невзначай набрело.
 
 
 
Ой, беда приключилася страшная!
 
Мы такой не знавали вовек:
 
Как у нас — голова бесшабашная —
 
Застрелился чужой человек!
 
 
 
Суд приехал… допросы… — тошнехонько!
 
Догадались деньжонок собрать;
 
Осмотрел его лекарь скорехонько
 
И велел где-нибудь закопать.
 
 
 
И пришлось нам нежданно-негаданно
 
Хоронить молодого стрелка,
 
Без церковного пенья, без ладана,
 
Без всего, чем могила крепка…
 
 
 
Без попов!.. Только солнышко знойное,
 
Вместо ярого воску свечи,
 
На лицо непробудно-спокойное,
 
Не скупясь, наводило лучи;
 
 
 
Да высокая рожь колыхалася,
 
Да пестрели в долине цветы;
 
Птичка божья на гроб опускалася
 
И, чирикнув, летела в кусты,
 
 
1861
 
  
338. <Из поэмы «Коробейники»> («Ой, полна, полна коробушка…») [347]
 
 
 
«Ой, полна, полна коробушка,
 
Есть и ситцы и парча.
 
Пожалей, моя зазнобушка,
 
Молодецкого плеча!
 
Выди, выди в рожь высокую!
 
Там до ночки погожу,
 
А завижу черноокую —
 
Все товары разложу.
 
Цены сам платил немалые,
 
Не торгуйся, не скупись:
 
Подставляй-ка губы алые,
 
Ближе к милому садись!»
 
Вот и пала ночь туманная,
 
Ждет удалый молодец.
 
Чу, идет! — пришла желанная,
 
Продает товар купец.
 
Катя бережно торгуется,
 
Всё боится передать.
 
Парень с девицей целуется,
 
Просит цену набавлять.
 
Знает только ночь глубокая,
 
Как поладили они.
 
Расступись ты, рожь высокая,
 
Тайну свято сохрани!
 
 
—
 
 
«Ой! легка, легка коробушка,
 
Плеч не режет ремешок!
 
А всего взяла зазнобушка
 
Бирюзовый перстенек.
 
Дал ей ситцу штуку целую,
 
Ленту алую для кос.
 
Поясок — рубаху белую
 
Подпоясать в сенокос, —
 
Всё поклала ненаглядная
 
В короб, кроме перстенька:
 
„Не хочу ходить нарядная
 
Без сердечного дружка!“»
 
 
1861
 
  
339. Огородник [348]
 
 
 
Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
 
Не лежал я во рву в непроглядную ночь, —
 
Я свой век загубил за девицу-красу,
 
За девицу-красу, за дворянскую дочь.
 
 
 
Я в немецком саду работал по весне,
 
Вот однажды сгребаю сучки да пою,
 
Глядь, хозяйская дочка стоит в стороне,
 
Смотрит в оба да слушает песню мою.
 
 
 
По торговым селам, по большим городам
 
Я недаром живал, огородник лихой,
 
Раскрасавиц девиц насмотрелся я там,
 
А такой не видал, да и нету другой.
 
 
 
Черноброва, статна, словно сахар бела!..
 
Стало жутко, я песни своей не допел.
 
А она — ничего, постояла, прошла,
 
Оглянулась: за ней как шальной я глядел.
 
 
 
Я слыхал на селе от своих молодиц,
 
Что и сам я пригож, не уродом рожден, —
 
Словно сокол гляжу, круглолиц, белолиц,
 
У меня ль, молодца, кудри — чесаный лен…
 
 
 
Разыгралась душа на часок, на другой…
 
Да как глянул я вдруг на хоромы ее —
 
Посвистал и махнул молодецкой рукой,
 
Да скорей за мужицкое дело свое!
 
 
 
А частенько она приходила с тех пор
 
Погулять, посмотреть на работу мою,
 
И смеялась со мной, и вела разговор:
 
Отчего приуныл? что давно не пою?
 
 
 
Я кудрями тряхну, ничего не скажу,
 
Только буйную голову свешу на грудь…
 
«Дай-ка яблоньку я за тебя посажу,
 
Ты устал, — чай, пора уж тебе отдохнуть».
 
 
 
— «Ну, пожалуй, изволь, госпожа, поучись,
 
Пособи мужику, поработай часок».
 
Да как заступ брала у меня, смеючись,
 
Увидала на правой руке перстенек.
 
 
 
Очи стали темней непогоднего дня,
 
На губах, на щеках разыгралася кровь.
 
«Что с тобой, госпожа? Отчего на меня
 
Неприветно глядишь, хмуришь черную бровь?»
 
 
 
— «От кого у тебя перстенек золотой?»
 
— «Скоро старость придет, коли будешь все знать».
 
— «Дай-ка я погляжу, несговорный какой!»
 
И за палец меня белой рученькой хвать!
 
 
 
Потемнело в глазах, душу кинуло в дрожь,
 
Я давал — не давал золотой перстенек…
 
Я вдруг вспомнил опять, что и сам я пригож,
 
Да не знаю уж как — в щеку девицу чмок!..
 
 
 
Много с ней скоротал невозвратных ночей
 
Огородник лихой… В ясны очи глядел,
 
Расплетал, заплетал русу косыньку ей,
 
Цаловал-миловал, песни волжские пел.
 
 
 
Мигом лето прошло, ночи стали свежей,
 
А под утро мороз под ногами хрустит.
 
Вот однажды, как крался я в горенку к ней,
 
Кто-то цап за плечо: «Держи вора!» — кричит.
 
 
 
Со стыдом молодца на допрос привели,
 
Я стоял да молчал, говорить не хотел…
 
И красу с головы острой бритвой снесли,
 
И железный убор на ногах зазвенел.
 
 
 
Постегали плетьми и уводят дружка
 
От родной стороны и от лапушки прочь
 
На печаль и страду!.. Знать, любить не рука
 
Мужику-вахлаку да дворянскую дочь!
 
 
1846