Русский романс

  
216. Тростник [226]
 
 
 
Сидел рыбак веселый
 
На берегу реки;
 
И перед ним по ветру
 
Качались тростники.
 
Сухой тростник он срезал
 
И скважины проткнул;
 
Один конец зажал он,
 
В другой конец подул,
 
 
 
И будто оживленный,
 
Тростник заговорил;
 
То голос человека
 
И голос ветра был.
 
И пел тростник печально:
 
«Оставь, оставь меня;
 
Рыбак, рыбак прекрасный,
 
Терзаешь ты меня!
 
 
 
И я была девицей,
 
Красавица была,
 
У мачехи в темнице
 
Я некогда цвела,
 
И много слез горючих
 
Невинно я лила,
 
И раннюю могилу
 
Безбожно я звала.
 
 
 
И был сынок любимец
 
У мачехи моей;
 
Обманывал красавиц,
 
Пугал честных людей.
 
И раз пошли под вечер
 
Мы на? берег крутой,
 
Смотреть на сини волны,
 
На запад золотой.
 
 
 
Моей любви просил он…
 
Любить я не могла,
 
И деньги мне дарил он —
 
Я денег не брала;
 
Несчастную сгубил он,
 
Ударив в грудь ножом;
 
И здесь мой труп зарыл он
 
На берегу крутом;
 
 
 
И над моей могилой
 
Взошел тростник большой,
 
И в нем живут печали
 
Души моей младой.
 
Рыбак, рыбак прекрасный,
 
Оставь же свой тростник;
 
Ты мне помочь не в силах,
 
А плакать не привык».
 
 
1832
 
  
217. Русалка [227]
 
 
1
 
 
Русалка плыла по реке голубой,
 
        Озаряема полной луной;
 
И старалась она доплеснуть до луны
 
        Серебристую пену волны.
 
 
2
 
 
И шумя и крутясь, колебала река
 
        Отраженные в ней облака;
 
И пела русалка — и звук ее слов
 
        Долетал до крутых берегов.
 
 
3
 
 
И пела русалка: «На дне у меня
 
        Играет мерцание дня;
 
Там рыбок златые гуляют стада,
 
        Там хрустальные есть города;
 
 
4
 
 
И там на подушке из ярких песков,
 
        Под тенью густых тростников,
 
Спит витязь, добыча ревнивой волны,
 
        Спит витязь чужой стороны…
 
 
5
 
 
Расчесывать кольца шелковых кудрей
 
        Мы любим во мраке ночей,
 
И в чело и в уста мы в полуденный час
 
        Целовали красавца не раз.
 
 
6
 
 
Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем,
 
        Остается он хладен и нем,
 
Он спит, — и, склонившись на перси ко мне,
 
        Он не дышит, не шепчет во сне!»
 
 
7
 
 
Так пела русалка над синей рекой,
 
        Полна непонятной тоской;
 
И шумно катясь, колебала река
 
        Отраженные в ней облака.
 
 
1832
 
  
218. Еврейская мелодия («Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей…») [228]
 
 (Из Байрона) 
 
 
 
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!
 
        Вот арфа золотая:
 
Пускай персты твои, промчавшися по ней,
 
        Пробудят в струнах звуки рая.
 
И если не на век надежды рок унес,
 
        Они в груди моей проснутся,
 
И если есть в очах застывших капля слез —
 
        Они растают и прольются.
 
Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец,
 
        Мне тягостны веселья звуки!
 
Я говорю тебе: я слез хочу, певец,
 
        Иль разорвется грудь от муки.
 
Страданьями была упитана она,
 
        Томилась долго и безмолвно;
 
И грозный час настал — теперь она полна,
 
        Как кубок смерти, яда полный.
 
 
1836
 
  
219. Ветка Палестины [229]
 
 
 
Скажи мне, ветка Палестины:
 
Где ты росла, где ты цвела?
 
Каких холмов, какой долины
 
Ты украшением была?
 
 
 
У вод ли чистых Иордана
 
Востока луч тебя ласкал,
 
Ночной ли ветр в горах Ливана
 
Тебя сердито колыхал?
 
 
 
Молитву ль тихую читали
 
Иль пели песни старины,
 
Когда листы твои сплетали
 
Солима бедные сыны?
 
 
 
И пальма та жива ль поныне?
 
Все так же ль манит в летний зной
 
Она прохожего в пустыне
 
Широколиственной главой?
 
 
 
Или в разлуке безотрадной
 
Она увяла, как и ты,
 
И дольний прах ложится жадно
 
На пожелтевшие листы?..
 
 
 
Поведай: набожной рукою
 
Кто в этот край тебя занес?
 
Грустил он часто над тобою?
 
Хранишь ты след горючих слез?
 
 
 
Иль, божьей рати лучший воин,
 
Он был, с безоблачным челом,
 
Как ты, всегда небес достоин
 
Перед людьми и божеством?..
 
 
 
Заботой тайною хранима
 
Перед иконой золотой
 
Стоишь ты, ветвь Ерусалима.
 
Святыни верный часовой!
 
 
 
Прозрачный сумрак, луч лампады,
 
Кивот и крест, символ святой…
 
Всё полно мира и отрады
 
Вокруг тебя и над тобой.
 
 
1837