Русский романс

  
МАРИНА ЦВЕТАЕВА
 
 (1892–1941) 
   
636. «Мне нравится, что вы больны не мной…» [635]
 
 
 
Мне нравится, что вы больны не мной.
 
Мне нравится, что я больна не вами,
 
Что никогда тяжелый шар земной
 
Не уплывет под нашими ногами.
 
Мне нравится, что можно быть смешной —
 
Распущенной — и не играть словами,
 
И не краснеть удушливой волной,
 
Слегка соприкоснувшись рукавами.
 
 
 
Мне нравится еще, что вы при мне
 
Спокойно обнимаете другую,
 
Не прочите мне в адовом огне
 
Гореть за то, что я не вас целую.
 
Что имя нежное мое, мой нежный, не
 
Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе…
 
Что никогда в церковной тишине
 
Не пропоют над нами: аллилуйя!
 
 
 
Спасибо вам и сердцем и рукой
 
За то, что вы меня — не зная сами! —
 
Так любите: за мой ночной покой,
 
За редкость встреч закатными часами.
 
За наши не-гулянья под луной,
 
За солнце, не у нас над головами, —
 
За то, что вы больны — увы! — не мной,
 
За то, что я больна — увы! — не вами.
 
 
1915
 
  
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
 
 (1895–1925) 
   
637. «Не жалею, не зову, не плачу…» [636]
 
 
 
Не жалею, не зову, не плачу,
 
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
 
Увяданья золотом охваченный,
 
Я не буду больше молодым.
 
 
 
Ты теперь не так уж будешь биться,
 
Сердце, тронутое холодком,
 
И страна березового ситца
 
Не заманит шляться босиком.
 
 
 
Дух бродяжий! ты все реже, реже
 
Расшевеливаешь пламень уст.
 
О моя утраченная свежесть,
 
Буйство глаз и половодье чувств,
 
 
 
Я теперь скупее стал в желаньях,
 
Жизнь моя? иль ты приснилась мне?
 
Словно я весенней гулкой ранью
 
Проскакал на розовом коне.
 
 
 
Все мы, все мы в этом мире тленны,
 
Тихо льется с кленов листьев медь…
 
Будь же ты вовек благословенно,
 
Что пришло процвесть и умереть.
 
 
1921
 
  
638. Письмо матери [637]
 
 
 
Ты жива еще, моя старушка?
 
Жив и я. Привет тебе, привет!
 
Пусть струится над твоей избушкой
 
Тот вечерний несказанный свет.
 
 
 
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
 
Загрустила шибко обо мне,
 
Что ты часто ходишь на дорогу
 
В старомодном ветхом шушуне.
 
 
 
И тебе в вечернем синем мраке
 
Часто видится одно и то ж:
 
Будто кто-то мне в кабацкой драке
 
Саданул под сердце финский нож.
 
 
 
Ничего, родная! Успокойся.
 
Это только тягостная бредь.
 
Не такой уж горький я пропойца,
 
Чтоб, тебя не видя, умереть.
 
 
 
Я по-прежнему такой же нежный
 
И мечтаю только лишь о том,
 
Чтоб скорее от тоски мятежной
 
Воротиться в низенький наш дом.
 
 
 
Я вернусь, когда раскинет ветви
 
По-весеннему наш белый сад.
 
Только ты меня уж на рассвете
 
Не буди, как восемь лет назад.
 
 
 
Не буди того, что не мечталось,
 
Не волнуй того, что не сбылось, —
 
Слишком раннюю утрату и усталость
 
Испытать мне в жизни привелось.
 
 
 
И молиться не учи меня. Не надо!
 
К старому возврата больше нет.
 
Ты одна мне помощь и отрада,
 
Ты одна мне несказанный свет.
 
 
 
Так забудь же про свою тревогу,
 
Не грусти так шибко обо мне.
 
Не ходи так часто на дорогу
 
В старомодном ветхом шушуне.
 
 
<1924>
 
  
639. «Отговорила роща золотая…» [638]
 
 
 
Отговорила роща золотая
 
Березовым, веселым языком,
 
И журавли, печально пролетая,
 
Уж не жалеют больше ни о ком.
 
 
 
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
 
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
 
О всех ушедших грезит коноплянник
 
С широким месяцем над голубым прудом.
 
 
 
Стою один среди равнины голой,
 
А журавлей относит ветер в даль,
 
Я полон дум о юности веселой,
 
Но ничего в прошедшем мне не жаль.
 
 
 
Не жаль мне лет, растраченных напрасно.
 
Не жаль души сиреневую цветь.
 
В саду горит костер рябины красной,
 
Но никого не может он согреть.
 
 
 
Не обгорят рябиновые кисти,
 
От желтизны не пропадет трава,
 
Как дерево роняет тихо листья,
 
Так я роняю грустные слова.
 
 
 
И если время, ветром разметая,
 
Сгребет их все в один ненужный ком…
 
Скажите так… что роща золотая
 
Отговорила милым языком.
 
 
1924
 
  
640. «Над окошком месяц. Под окошком ветер…» [639]
 
 
 
Над окошком месяц. Под окошком ветер.
 
Облетевший тополь серебрист и светел.
 
Дальний плач тальянки, голос одинокий —
 
И такой родимый, и такой далекий.
 
Плачет и смеется песня лиховая.
 
Где ты, моя липа? Липа вековая?
 
Я и сам когда-то в праздник спозаранку
 
Выходил к любимой, развернув тальянку.
 
А теперь я милой ничего не значу.
 
Под чужую песню и смеюсь и плачу.
 
 
1925