Собрание сочинения в четырех томах. Том третий. Избранные переводы

  
Две собаки
 
 
 
Где в память Койла-короля
 
Зовется исстари земля,
 
В безоблачный июньский день,
 
Когда собакам лаять лень,
 
Сошлись однажды в час досуга
 
Два добрых пса, два верных друга.
 
 
 
Один был Цезарь. Этот пес
 
В усадьбе лорда службу нес.
 
И шерсть и уши выдавали,
 
Что был шотландцем он едва ли,
 
А привезен издалека,
 
Из мест, где ловится треска.
 
Он отличался ростом, лаем
 
От всех собак, что мы встречаем.
 
 
 
Ошейник именной, с замком,
 
Прохожим говорил о том,
 
Что Цезарь был весьма почтенным
 
И просвещенным джентльменом.
 
 
 
Он родовит был, словно лорд,
 
Но — к чорту спесь! — он не был горд
 
И целоваться лез со всякой
 
Лохматой грязною собакой,
 
Каких немало у шатров
 
Цыган — бродячих мастеров.
 
 
 
У кузниц, мельниц и лавчонок,
 
Встречая шустрых собачонок,
 
Вступал он с ними в разговор,
 
Мочился с ними на забор.
 
 
 
А пес другой был сельский колли,
 
Веселый дома, шумный в поле,
 
Товарищ пахаря и друг
 
И самый преданный из слуг.
 
 
 
Его хозяин — резвый малый,
 
Чудак, рифмач, затейник шалый —
 
Решил — кто знает, почему! —
 
Присвоить колли своему
 
Прозванье «Люат». Имя это
 
Носил какой-то пес, воспетый
 
В одной из песен иль баллад
 
Так много лет тому назад.
 
 
 
Был этот Люат всем по нраву.
 
В лихом прыжке через канаву
 
Не уступал любому псу.
 
Полоской белой на носу
 
Самой природою отмечен,
 
Он был доверчив и беспечен.
 
 
 
Черна спина его была,
 
А грудь, как первый снег, бела.
 
И пышный хвост, блестящий, черный,
 
Кольцом закручен был задорно.
 
 
 
Как братья, жили эти псы.
 
Они в свободные часы
 
Мышей, кротов ловили в поле,
 
Резвились, бегали на воле
 
И, завершив свой долгий путь,
 
Присаживались отдохнуть
 
В тени ветвей над косогором,
 
Чтобы развлечься разговором.
 
 
 
А разговор они вели
 
О людях — о царях земли.
 
 
Цезарь
  
 
 
Мой честный Люат! Верно, тяжкий
 
Удел достался вам, бедняжки.
 
Я знаю только высший круг,
 
Которому жильцы лачуг
 
Должны платить за землю птицей,
 
Углем, и шерстью, и пшеницей.
 
 
 
Наш лорд живет не по часам,
 
Встает, когда захочет сам.
 
Открыв глаза, звонит лакею,
 
И тот бежит, сгибая шею.
 
Потом карету лорд зовет —
 
И конь с каретой у ворот.
 
 
 
Уходит лорд, монеты пряча
 
В кошель, длинней, чем хвост собачий,
 
И смотрит с каждой из монет
 
Геóрга Третьего портрет.
 
 
 
До ночи повар наш хлопочет,
 
Печет и жарит, варит, мочит,
 
Сперва попотчует господ,
 
Потом и слугам раздает
 
Супы, жарки́е и варенья,—
 
Что ни обед, то разоренье!
 
Не только первого слугу
 
Здесь кормят соусом, рагу,
 
Но и последний доезжачий,
 
Тщедушный шут, живет богаче,
 
Чем тот, кто в поле водит плуг.
 
 
 
А что едят жильцы лачуг,—
 
При всем моем воображенье
 
Я не имею представленья!
 
 
Люат
 
 
Ах, Цезарь, я у тех живу,
 
Кто дни проводит в грязном рву,
 
Копается в земле и в глине
 
На мостовой и на плотине,
 
Кто от зари до первых звезд
 
Дробит булыжник, строит мост,
 
Чтоб прокормить себя, хозяйку
 
Да малышей лохматых стайку.
 
 
 
Пока работник жив-здоров,
 
Есть у ребят и хлеб и кров,
 
Но если в нищенский приют
 
Подчас болезни забредут,
 
Придет пора неурожаев
 
Иль не найдет бедняк хозяев,—
 
Нужда, недуга, холода
 
Семью рассеют навсегда…
 
 
 
А все ж, пока не грянет буря,
 
Они живут, бровей не хмуря.
 
И поглядишь, — в конце концов
 
Немало статных молодцов
 
И прехорошеньких подружек
 
Выходит из таких лачужек.
 
 
Цезарь
 
 
Однако, Люат, вы живете
 
В обиде, в нищете, в заботе.
 
А ваши беды замечать
 
Не хочет чопорная знать.
 
Все эти лорды на холопов —
 
На землеробов, землекопов —
 
Глядят с презреньем, свысока,
 
Как мы с тобой на барсука!
 
 
 
Не раз, не два я видел дóма,
 
Как управитель в день приема
 
Встречает тех, кто в точный срок
 
За землю уплатить не мог.
 
Грозит отнять у них пожитки,
 
А их самих раздеть до нитки.
 
Ногами топает, кричит,
 
А бедный терпит и молчит.
 
Он с малых лет привык бояться
 
Мошенника и тунеядца…
 
Не знает счастья нищий люд.
 
Его удел — нужда и труд!
 
 
Люат
  
 
 
Нет, несмотря на все напасти,
 
И бедняку знакомо счастье.
 
Знавал он голод и мороз
 
И не боится их угроз.
 
Он не пугается соседства
 
Нужды, знакомой с малолетства.
 
Богатый, бедный, старый, юный —
 
Все ждут подарка от фортуны.
 
А кто работал свыше сил,
 
Тем без подарка отдых мил.
 
 
 
Нет лучшей радости на свете,
 
Чем свой очаг, жена и дети,
 
Малюток резвых болтовня
 
В свободный вечер у огня.
 
А кружка пенсовая с пивом
 
Любого сделает счастливым.
 
Забыв нужду на пять минут,
 
Беседу бедняки ведут
 
О судьбах церкви и державы
 
И судят лондонские нравы.
 
 
 
А сколько радостей простых
 
В осенний праздник всех святых!
 
Так много в городах и селах
 
Затей невинных и веселых.
 
Людей в любой из деревень
 
Роднит веселье в этот день.
 
Любовь мигает, ум играет,
 
А смех заботы разгоняет.
 
 
 
Как ни нуждается народ,
 
А Новый год есть Новый год.
 
Пылает уголь. Эль мятежный
 
Клубится пеной белоснежной.
 
Отцы усядутся кружком
 
И чинно трубку с табаком
 
Передают один другому.
 
А юность носится по дому.
 
Я от нее не отстаю
 
И лаю, — так сказать, пою.
 
 
 
Но, впрочем, прав и ты отчасти.
 
Нередко плут, добившись власти,
 
Рвет, как побеги сорняков
 
Из почвы, семьи бедняков,
 
 
 
Стремясь прибавить грош к доходу,
 
А более всего — в угоду
 
Особе знатной, чтобы с ней
 
Себя связать еще тесней.
 
 
 
А знатный лорд идет в парламент
 
И, проявляя темперамент,
 
Клянется — искренне вполне —
 
Служить народу и стране.