Уйти Нельзя Любить (СИ)
— Мы все виноваты перед ним, — Глеб трёт опухшие глаза, — но от того, что ты будешь истязать себя и других, ничего уже не изменится. Это судьба, и мы должны её принять, как бы страшно это ни звучало.
Тим резко вскакивает с места, роняя стул.
— Да за что? Почему он?
Подходит к окну, прислоняет лоб к холодному стеклу, пытаясь унять слёзы. Молчит какое-то время, затем продолжает срывающимся голосом:
— После химии мы с матерью забираем его к себе. Она нашла сиделку. Да и я буду рядом. Я должен быть рядом, хотя бы последние… — рыдания не дают договорить, и Тим уже не сдерживает себя.
— Я соберу ему вещи, что могут пригодиться. Там документы еще… пусть будут у тебя, — стараясь не смотреть на Тима, Соня медленно встаёт и выходит. В квартире Гора всем троим находиться невыносимо тяжело.
….
Вик медленно открывает глаза. Снова заснул за работой — раскрытый ноутбук сполз с него и стоит теперь ребром на кровати, упёршись в стенку. Вик оживляет экран и сворачивает таблицу со сверкой финансовых отчётов. Работа на удалёнке приносит какой-никакой доход и позволяет всегда находиться рядом с тем, без кого жизнь не имеет смысла. Никогда не имела. С отцом он почти не видится с того самого дня, когда всё про них понял. А с Тимом… Пять месяцев он был его незримой тенью, их с Гором тенью, до чёрного ноября.
— Что, гнида, ходишь за нами? Ждёшь, когда всё закончится? Не дождёшься.
— Я не знал, Тим. Никто ведь не знал. Я помочь хочу. Не гони.
— Так ты уже помог, мразь. Ненавижу!
Тим его бьёт. Жестоко, остервенело. Набрасывается почти каждый раз, как видит. Вик позволяет. Он думает, если от этого Тиму становится хоть на йоту легче, то пусть. Пусть это будет мизерной платой за те ошибки, что он совершил, платой за его одержимость, проклятую, кривую безнадёгу-любовь. Он знает, как плохо Тиму, чувствует его боль. Эта боль сильнее его собственной. Когда Вик впервые видит Гора после химиотерапии, вернее то, что от прежнего Гора осталось, его два дня нещадно рвёт. У него навсегда теперь этот образ перед глазами, как напоминание, как наказание. Но Гор его не винит. Он вообще никого не винит, только жалеет, что не удалось умереть той ночью, когда пришло спонтанное решение выпасть из окна. Он тогда уже понимал, какой ад его ждёт в последние месяцы жизни.
А после чёрного ноября Вик становится тенью вполне себе осязаемой. Приходится. По-другому никак, он боится за Тима. После чёрного ноября наступает его, Вика, персональный ад, длящийся уже восьмой месяц. Зимой Тим уходит от матери в свою квартиру. Он — зомби, которому приходится ходить на работу и каждый вечер возвращаться в свою пустоту. Он оживает, только когда видит сидящего у его порога Вика и продолжает уничтожать его всеми известными способами каждый проклятый день. Так почему Вик не уходит?
«Уйти нельзя!» — повторяет как мантру. Умудряется квартиру даже снять этажом выше. Интересно, Тим догадывается? Скорее всего, да. Иначе бы он не принял молчаливо правила их игры. Игры, позволяющей выживать им обоим.
Ключи от его квартиры у Вика были всегда. Тим мог сменить замок, если бы захотел, а Вик мог не сидеть у порога. Но тогда в их игре не было бы смысла.
Ключами он и так пользуется каждый день, пока хозяина нет дома. Должен же кто-то выносить мусор, протирать пыль, мыть полы и следить за содержимым холодильника. Недавно его застала за этим занятием мама Тима. Вик испугался тогда. Не знал, как себя вести, что говорить. Но слов никаких не понадобилось, она и так всё поняла. Обняла его и плакала долго. Сказала только, что когда-нибудь будет всё хорошо, когда пройдёт больше, чем восемь месяцев, с чёрного ноября. Вик думает, что ждать он умеет — с шестнадцати лет ждёт.
…Ноябрь был, действительно, чёрным. Врачи отказались. Просто отправили домой умирать. Метастазы были везде, затронув практически все органы. Как бы тщательно не следили за ним, пролежней тоже не удалось избежать. Боль росла, неумолимо приближаясь к самой высокой шкале, о чём свидетельствовали жуткие стоны, а иногда и крики. Всё труднее становилось обезболивать «по будильнику», придерживаясь рекомендованной дозировки и интервала введения. Тим чувствовал бессилие, всё чаще ловил себя на том, что ждёт конца, как избавления. Началась побочка уже от опиоидов — психические нарушения и слепота. Тим сдался. За неделю до смерти Гора он просто сбежал. Его нашёл в каком-то гадюшнике Андрей и отвёз в клинику. С такими же симптомами, как в то ужасное утро, послужившее началом конца… После странного звонка сына генерал тут же бросился на его поиски. Позже, даже несмотря на признания Реутова в неудавшемся суициде, он силой удерживал Вика под домашним арестом. После чего тот ушёл навсегда. Да, Громов в первую очередь поехал искать сына, не смея доверить это дело посторонним. И только потом отправился на квартиру Тима, где обнаружил его абсолютно голым, прикованным к собственной кровати. У парня был жуткий отрешённый взгляд и ледяная кожа. До такого же состояния Тим довёл себя, покинув Гора в последние дни его жизни. Никого не узнавал, ни на что не реагировал. В клинике, куда поместил его Андрей, смирно лежал под капельницей и смотрел в потолок. Лишь зубы иногда стискивал. Похороны любимого человека Тим пропустил.
Он очень редко ходит на кладбище, и никогда один, всегда с Глебом и Соней. Ему стыдно пред Веснушкой. За всё.
Подъезжая к офису, замечает, как несколько человек прессуют щупленького мальчишку в яркой розовой майке. Припарковавшись, подходит поближе. Окружив жертву, присвистывая и улюлюкая, здоровые бугаи по очереди толкают парня, швыряя его по кругу. И ведь видно же, что молодые совсем, но здоровые, что черти, и явно не адекватные. Прицепились, скорее всего, из-за внешности. У пацана яркие мелированные пряди, кровоточащая бровь — вероятно, последствия сорванной штанги, и… веснушки. И… всё. У Тима слетают тормоза.
Форму он, конечно, подрастерял. Периодически срывать злость на бывшем друге — такая себе тренировка. И бугаи оказались непростыми. Двое из них точно профи, у рыжего худого парня знакомая техника. Впервые в драке Тим чувствует себя уязвимым. «Вик!» — пульсирует красной точкой. Некому прикрыть спину. И от понимания этого становится тошно. Охранники замечают потасовку, и, узнав молодого шефа, несутся на помощь. Мальчишку отбили, но чувства удовлетворения нет — как-то противно скребёт под ложечкой. Странное чувство. Уже сидя в своём кабинете, Тим набирает номер, по которому очень давно не звонил. Пока идут гудки, сердце колотится и ладони потеют, и уже хочется сбросить вызов, но поздно.
— Слушаю!
— Мгмм, добрый день, Фёдор Сергеевич, это…
— Дорохов, ты, что ли? Не думал, что решишь мне позвонить. Случилось что? Как ты? Как Вик?
А дальше неловкая досадная тишина. Врать тренеру Тим никогда не стал бы, а говорить правду… Тим вдруг понимает, что, по большому счёту, правду он и сам знать никогда не хотел, бежал от неё. Заигрался. Запутался. Пока прятки с самим собой не привели в тупик. А выбираться надо. И выбираться вместе. Иначе никак.
— Тим? Ломает?
— Да.
— Слышал я два года назад про твои бои у Каримова. Ещё тогда понял. Ждал, что сам придёшь… Извини, нужно было мне…
— Да нет, Фёдор Сергеевич, это я должен прощения просить. Натворил я тогда дел. Стыдно мне. Потому и не пришёл.
— Значит так, парень, слушай сюда. В четверг, к часикам двум сможешь? С Виком. С тобой эта муть началась сразу, как Вик ушёл. Мне со стороны хорошо видно было — с ним ты целый, а без него тебя лишь половина. Приезжайте. Давно хотел к молодняку кого-нибудь из вашей «старой» гвардии подпустить. И им польза, и вам.
— Спасибо. Приедем. Вместе.
— Всё, бывай. На месте и поговорим.
Тим очень долго сидит, смотрит в одну точку, не выпуская телефона из рук.
С ним ты целый.
Тим набирает короткое сообщение.
Лишь половина…
Внимательно перечитывает.
Мне больно, потому что я люблю тебя, Тим…
И даже произносит вслух: