Уйти Нельзя Любить (СИ)

— После парочки удачных перепихонов с Соней я знал всё, что творилось в этом гадюшнике–детдоме. Разыскал и навестил в тюрьме некоего Влада, у которого с дружком увлекательное хобби было: накачивать одуванов, таких, как Реутов твой, а затем на камеру их целкости лишать. Неплохие бабки на извращенских сайтах за такое имели. И мне интересное кинцо перепало. Да не ссы! Веснушка тебе девственником достался, они тогда тупо не успели, Глеб помешал, отходил их так, что кровью ссались. На видео он с Горкой…ха-хах, просто ракурс удачный. Мне грех было не воспользоваться. Малой-то не в себе был, целоваться взаправду к Глебу лез, а тот пытался его успокоить, скрутить. Короче, спросишь сам у Романенко. Был бы ты не таким упёртым, давно бы правду узнал. И знаешь что? Я ни о чём не жалею. Понял?
Последнее слово Вик выкрикивает изо всех сил, срывая голос, и подрывается к связанному другу, который ужом извивается на развороченной кровати. Глаза у Тима налились кровью, вены вздулись, дыхание напоминает рычание раненого зверя. Он вспоминает, что не давало ему покоя на том видео. Совершенно голый Гор с расфокусированным взглядом, какая-то странная возня с Романенко… Именно странная. А ещё он осознаёт кое-что непоправимое, страшное, отчего хочется перегрызть глотку человеку, стоящему перед ним, человеку, которого всю жизнь считал лучшим другом.
— Скажи мне! Скажи, что тебя там не было той ночью, больной ты урод! Скажи, что это не ты его…
Вик наклоняется, голос его сбивается на хриплый непонятный шёпот, но Тим отчётливо слышит слова, которые калёным железом впиваются в самое сердце:
— Я был там. Был не в себе. Думал, ты ушёл с ним, поэтому отпустил водителя и поехал к нему. Я ж не знал, куда на самом деле надо было ехать, что вы с папочкой, сссу-у-у-ки! Я мало помню, но я и пальцем его не тронул, говорил ему, что люблю тебя, просил не появляться больше, еще что-то по пьяни. Ну дурак я ревнивый, ну эгоист, ну собственник, только не убийца. Правда. Но ведь ты не поверишь? Ты не умеешь верить людям, Дорохов, ты умеешь только уходить.
Заметив в руках у Вика ключ от наручников, Тим резко останавливает его:
— Стой, гад! Если ты меня сейчас освободишь, я не смогу сдержаться. Я. Тебя. Убью.
И прожигая насквозь его ненавидящим взглядом, выдавливает из себя последнее:
— Уходи.
Вик одевается не спеша, в полной тишине, затем присаживается на край кровати и осторожно касается колена, как бы извиняясь, и тут же убирает руку.
— Алё! Пап? Я тут твоего любовника голым к кровати приковал. Приезжай. Он ждёт. Я его даже растянул для тебя слегка. Не надо, не благодари. А ещё я собираюсь сделать явку с повинной. Признаюсь, как человечка в окошко толкнул. Ну, а что? Надо же кому-то быть виноватым! Прямо сейчас, пап! Интересно, что ты сделаешь в первую очередь — попытаешься остановить сына или отправишься к своей дырке?
Бросает ключ на пол и, резко вскочив, уходит.
========== Игра ==========
Спустя год…
Восьмого июля две тысячи двадцать второго года
До утра ещё пара часов, и они торопятся. Не для того, чтобы выспаться, нет, чтобы продлить иллюзию… Нормальности? Простой человеческой близости? Кто знает. Реально только утро. А сейчас всё в дыму, пропитанном ядовитым дурманом. Когда пришла эта зависимость? Они об этом не говорят — это одно из правил их безумной игры.
Только ни в каких правилах не прописано, как быть, когда кроет исступлённой несдержанностью так, что в ушах шумит, а в глазах голодных зрачки на всю радужку расплываются. И это без наркоты — давно завязали, потому что поняли, как поймать приход в разы сильнее. Друг от друга. Вычислили секретную формулу, где среди ненависти, страха, страсти, желания прячется самый сильный ингредиент, о котором они никому не скажут, даже себе. Но он есть. Существует. По умолчанию.
Дышать приступами. Смотреть без раскаяния. Пока не наступит утро. Пока не развеется дым.
Сейчас можно. Медленно мучительно плавиться, чтобы взорваться потом до хриплых стонов, жадных рук и искусанных губ. Второй раз за ночь. Меняясь ролями, растворяясь и переливаясь друг в друга. Пока ещё есть время. Пока не включился разум, насилуя мыслями, унося в мир вины и сожаления.
 
Сейчас хочется. Всего и сразу. На самой грани. Когда склеивает сиамскими близнецами. А невидимый таймер тикает. Сука.
И на самых последних секундах:
— Почему нам так больно, скажи?
— Не знаю. Мне больно, потому что я люблю тебя, Тим.
Тим знает, что когда откроет глаза, никого уже рядом не будет. Дурманный дым, сводящий с ума всю ночь, оседает на лёгких серым налётом сожалений. Возвращается чёртова реальность, а вместе с ней чувство вины и безысходности. Вместо распаляющего жара в груди — холод. И только следы на скомканных простынях свидетельствуют о том, что эта ночь ему не приснилась.
Дальше Тим делает всё на автомате. Душ, кофе, ключи от машины. Заправка по пути в офис. Череда выверенных заученных движений и дежурных фраз. Короткое совещание, кипа документов, отчёты, графики. Разговор с матерью. Замереть в её объятиях, прислушаться: «Теплеет?» Нет. Всё тот же холод. Задуматься, почему он проходит только с … . И тут же прогнать эту мысль. Он должен ненавидеть, вырвать с корнем… должен ведь?
Звонок Глеба отвлекает на время от рутины рабочего дня. Он просит поехать с ними. Тим не любит бывать в том месте, ему тяжело, страшно, стыдно, больно, но сегодня он соглашается. Сегодня он незаметно попросит: «Отпусти». Если решится. Если смелости хватит.
Решается. На самом деле, это не сложно. Одними губами шепчет неслышно, опустив взгляд вниз, пытаясь перебороть мелкую дрожь.
Холодно. Среди знойного лета нестерпимо холодно. Тим раньше и не знал, что так бывает — снаружи жарко, душно, а внутри мерзлота. Так душа замерзает.
Они стоят втроём, избегая смотреть друг другу в глаза, тихо переговариваясь о важных-неважных вещах. Они находятся там, где вся суета обесценивается. Где только покой и внутренний холод.
— Земля не осела ещё, надо ждать. Успеем поставить, — Глеб мнёт ногой глиняную почву, критически осматриваясь вокруг. — Да и низина здесь. Я бы полностью цементом залил, потом плитку… вот, как там, — показывает головой в сторону. Тим с Соней смотрят — «как там». Молча соглашаются.
—Так что, осенью? — уточняет Тим, всё так же упираясь взглядом вниз.
— Говорю же, рано, чем слушаешь?
— Ладно, как скажешь. Я не особо в этом. Пошли? Мне на работу вернуться нужно, там у матери аврал.
Идут не спеша, пропуская Соню вперёд.
— Я где-то слышал, что беременным нельзя сюда приходить, — зачем-то говорит Тим.
Соня, махнув рукой, пренебрежительно хмыкает.
— Предрассудки. Если верить во всё…
— На УЗИ сказали — девочка. Ты это, готовься, крёстным будешь, — объявляет Глеб.
— Да какой из меня…
— Будешь! Отказываться нельзя.
Идут молча до самых машин. Соня только что-то бурчит про отёкшие ноги. Жмут друг другу руки, прощаются. Перед тем, как сесть в свою машину, Глеб говорит:
—Ты бы завязывал с этой хернёй, Дорох. Встретил его на днях — смотреть страшно. И на тебя страшно. Так нельзя. Жизнь продолжается.
Тим закатывает глаза, ничего не отвечает, просто ещё раз машет рукой, мол, давай, проехали, увидимся. А потом долго смотрит вслед уезжающей машине. Чёртов холод мешает свободно дышать и мыслить. Холод, забравший у него…
— Ладно я, долбоёб конченный, бросил его. Меня не было рядом. Но вы? Вы–то могли заметить?
Сидящие за столом маленькой кухни Соня и Глеб не знают, что ответить Тиму. Никто не догадывался о болезни Гора. Он сам-то, как выяснилось, узнал недавно. Обратился, когда было поздно. Лимфома коварна, как им объяснили в клинике, симптоматика появляется только на поздних стадиях прогрессирования.
— И если бы этот урод не припёрся к нему тогда.
— Тим, хватит, ну сколько можно! — взрывается Соня. — Никто не знает, что было у него в голове, когда он подошёл к окну и… С таким же успехом ты можешь обвинять себя, меня и Глеба, мы все добавили масла в огонь той ночью. Человек узнал о смертельной болезни, никому не сказал, носил в себе это несколько дней. Он сломался, захотел уйти сам. Но раз не вышло, значит, ещё рано, и у нас есть время побыть с ним, — её голос начинает дрожать, но она держится, только ногтями врезается в ладони, пряча под стол.