Уйти Нельзя Любить (СИ)

— Не расскажешь, что случилось? — осторожно спрашивает Тим.
— Ты! — глухо доносится с водительского кресла.
— Не понял?
— Да куда тебе? Никогда ничего не понимаешь, не видишь, не чувствуешь…
«Точно видел нас с Андреем сегодня. Спалились. Вовремя, главное… Самое время ещё и для этой херни!» — думает Тим.
А Вик вдруг буднично, распрямившись в кресле, предлагает бутылку воды.
— Будешь?
Тим машинально берёт в руки воду и делает несколько жадных глотков. Смотрит тревожно на Вика и предлагает поменяться.
— Может, я давай поведу? Ты какой-то…
Вик наклоняется и, приблизив вплотную лицо, спрашивает шёпотом:
— Ну какой я? Какой, ммм?
— Так, всё. Завязывай. Поехали.
За рулём остаётся Вик. Прав у Тима нет уже почти год. После разрыва с Горкой он гонял как бессмертный и попал в аварию, будучи пьяным в хлам. Тачка тоже в хлам. «Вся жизнь в хлам», — вздыхает Тим и закрывает ставшие вдруг тяжёлыми веки.
— Я не гей!
Взгляд серых глаз впивается в кожу, того и гляди ожогов наделает. Ноздри раздуваются. Смешной такой, когда злится. Желанный. И так каждый раз, стоит только Тиму попытаться с ним физически сблизиться. Даже просто прикоснуться. Сразу иголки наружу.
— Нет, конечно. Это я, пидарас, привязался и таскаюсь за тобой второй месяц.
— Никто и не просил.
— Ага. Веснушк? По крылышкам?
За острые крылья из KFC Горка готов Родину продать и, как надеется Тим, ориентацию.
Тим в него с головой. Кайфует от каждой минуты, проведённой вместе. Забивает на тренировки, учёбу, Вика. Думать забыл об Андрее. Кто такой этот Андрей?
Тим пытается узнать у Глеба и Сони подробности их детдомовского прошлого. Гор явно подвергался буллингу. Те рассказывают неохотно, в общих чертах.
Тим в него мёртвой хваткой. Очень нежной хваткой. Тихим сапом. Постепенно. Невыносимо медленно. Прилагая неимоверные усилия не сорваться. Потому что хочется так, аж яйца ломит. Яйца — в узел. Морской. Терпеть! Ждать!
Гор же всё глазами своими серыми Тима режет и как мантру: «янегейянегейянегей»…
Но сам постепенно тает, плавится. Сам тянется. Палится. Сдаётся потихоньку.
Сдаётся неожиданно средь бела дня. На улице мороженое ест. Так ест, сучонок, как будто специально… Тим на провокацию ведётся и мороженое слизывает. С чужих, желанных до боли губ. Прямо у всех на виду. И Гор позволяет… Первый раз.
Первый раз, ведь его не забыть, он на всю жизнь. От того, с кем он случится и как, будет зависеть, каким он останется в памяти. Тиму хочется всё сделать красиво и правильно. Он столько раз грезил этим. И вот…
Каждая чёрточка, каждая родинка кажется совершенно родной, каждая веснушка… Тим нежно губами и пальцами парит над раскрытым перед ним телом. Шторы задёрнуты, в комнате полумрак. Но Тим чувствует, как краснеет Гор. Сдвигает ноги, будто хочет подтянуть коленки к груди, спрятаться. Тим не спешит. Ласкает, успокаивает. Растяжка бесконечно долгая, а выдержки уже — ноль. Держаться! Собрать частицы своего рассудка хотя бы в момент первого болезненного проникновения. Сдавленный стон и тревожный шёпот:
— Тс-ш-сшши-и-и… Тихо, тихо. Потерпи сейчас… Всё, уже мо-о-о-й. Совсем мой!
Каждое движение обжигает, выкачивает из лёгких горячий воздух вместе с протяжными стонами. Вместе с волнующим, долгожданным, в унисон звучащим «люблю». И хочется, чтобы боль ушла из изнывающего, просящего тела, осталось только удовольствие. И хочется, двигаясь осторожно внутри, не разрывать ни на секунду поцелуй. Эти губы… Что не так…
…с губами? Это другие губы. И реальность другая. И она Тиму не нравится.
«Вот это я моргнул!» — первая мысль. «Какого?» — вторая. Её он и озвучивает, рассматривая ошалевшим взглядом целующего его Вика.
—Ты ёбу дался? Какого ты творишь?
Следующее открытие он делает, пытаясь оттолкнуться и встать. Но нет. Руки прикованы наручниками, ноги крепко, до боли стянуты ремнями. Между широко разведёнными коленями пристроился абсолютно голый Вик. Да и свою наготу Тиму трудно не заметить. Он просто отказывается верить в происходящее. Друг сошёл с ума? Всматриваясь в больные глаза напротив, обращает внимание на зрачки. «Под наркотой, — сразу делает вывод и обречённо стонет. — Как же это я его просмотрел? Ведь всегда рядом… как же я не заметил?»
 
— Вик? Освободи меня и мы поговорим. Пока ещё можем. Пока ты не перешёл черту.
Друг отрывается от его шеи и нервно смеётся.
— Я столько раз пытался поговорить, но ты только отталкивал. Почему? Чем я хуже их?
— Никого ты не хуже и не лучше. Ты мой друг. Послушай, если всё это из-за твоего отца, то я могу объяснить. Спокойно объяснить, понимаешь? Для этого не нужно опаивать меня дрянью и связывать.
— Он мне не отец! После всего этого… Он. Мне. Не отец! Да и ты мне больше не друг. Ебал я в рот такую дружбу. А точнее, она меня…
Горько усмехнувшись, он сползает вниз и с каким-то остервенением засасывает вялый член Тима, решив буквально подкрепить свои слова делом.
— Это точка невозврата, ты же соображаешь, что творишь? — спрашивает Тим с окаменевшим лицом. Он не двигается, просто смотрит в потолок.
Вик приподнимается на руках и, бросив взгляд на так и не вставший член, с какой-то обречённой злостью начинает его надрачивать. Посмотрев на отрешённое лицо Тима, прекращает и эту попытку. Но в следующий момент, приговаривая: «Похуй, давно надо было …», без подготовки с трудом входит в зажатое кольцо мышц, при этом сам морщась от боли.
Всё это происходит в полной тишине. Тим всё так же неподвижен, как будто не его сейчас ебут насухую. Ни один мускул не дёргается, только зубы крепко сжаты. Железная выдержка. И спустя нескольких болезненных фрикций Вик сдаётся. И нервы, видимо, тоже сдают окончательно. Что-то внутри обрывается. Отползает в сторону, спускаясь на пол, пятится спиной, пока не натыкается на стену. Ту самую, на которой дротиками фотография прибита, ту самую, на которой надпись эта глупая…
— Бро, да если б я знал, что у него такая реакция на простой косячок будет, в жизни не предложил бы, прости.
Вик с удивлением наблюдает за смеющимся Горкой, прибивающим дротиками фотографию к стене.
— Где хоть он эту фотку взял? Смазано всё, даже не понятно, что это вы.
Гор отходит назад, падая спиной в тёплые объятия Тима, который тут же лезет с поцелуями в шею.
— Щекотно, пусти-пусти, — вырывается он, закатываясь в очередном приступе смеха, — дай лучше маркер. Надо-надо-надо!
С красным маркером в руке подходит к фотографии и подписывает прямо на обоях: «Тимка и Гор»
— Так понятно? — и снова смех.
— Тим, а он у тебя, случаем, не дурачок? Ты б проверил…
Вик отступает в коридор, отбиваясь от нападающего на него с открытым маркером Гора.
— Э-э-э, держи его, а то меня подпишет сейчас. Я в этот дурдом больше ни ногой. Пока!
И как только закрывается входная дверь, хохочущее Счастье запрыгивает на Тима, обхватив его крепко ногами.
— Ну и что ты делаешь, ммм?
— Веснушки тебе рисую, не мешай. Пусть и у тебя будут!
А через минуту маркер падает вниз и квартира наполняется сладкими стонами и звуками поцелуев.
Вик не просто кричит, он воет. Нечеловеческие звуки издаёт, пока кулаками со всей дури по стене колошматит. Порванная в клочья фотография под ногами, а надпись под кровавыми разводами и вовсе уже не видна.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а! У-у-у-у-уг. Гу-у-уххх. Сука-а-а-а! Не-на-ви-жу!
Разворачивается и беспомощно сползает вниз по окровавленной стене, держа перед собой кулаки с разбитыми костяшками.
— А ведь это я тебе то видео прислал, — неожиданно заявляет он.
Лежащий до этого неподвижно Тим начинает вырываться, не жалея стёртой кожи на запястьях. А Вик, не обращая внимания, продолжает:
— Надо же было как-то тебя спасать от этого юродивого. Да и к спорту я тебя ревновал, если честно. Одно дело, когда вместе… Шикарно я всё провернул, да?
Он устало опускает голову на колени и прикрывает разбитыми руками.