Уйти Нельзя Любить (СИ)
— Что мы?
— Да какого? Что ты творишь, Вик? Человек в больнице, понимаешь? Мой любимый человек. Да, представляешь, в моей жизни, кроме тебя, есть другие люди, которых я люблю. Что началось опять? Почему сейчас? У меня нет времени на твои загоны, прости.
— У меня на тебя всегда есть время, Тим. Странно, да? Ладно, прости ещё раз, бро. Вот, кстати, дипломы. Мы забыли вчера, а отец забрал. Хорошо иметь такого па-по-чку, да?
Какое-то время Вик смотрит на друга совершенно нечитаемым взглядом. Так смотрят в окно, когда о чём-то сильно задумываются. А затем молча выходит из комнаты, успевая прикрыть за собой дверь до того, как в неё прилетит поднос.
— Ахаха…ха-а-а, не могу-у-у-у — откровенно угорает Вик, картинно смахивая выступившие от смеха слёзы, — второй месяц прошёл, и даже не поцеловались ни разу? А ты уверен, что он гей?
— Ни в чём я уже не уверен. Но хочу его люто. Все ладони стёр.
— Да, удружил Романенко, занятного «братишку» тебе подогнал.
Вик перестаёт смеяться и задумчиво проводит пальцами по ободку кофейной чашки.
— А ведь меня ты обломал сразу, на корню. Не, правильно сделал, конечно, но… Почему его ты так упорно хочешь в голубой лагерь переманить? Где все эти философские размышления о незавидной гейской доле? Разница в чём?
—Ты натурал, Вик, тобой тогда двигало любопытство и старая детская привычка делать всё то же, что и я. Ты и в каратэ следом за мной пришёл, хотя по большому счёту тебе это на хер не упало. А Гор другой. Он просто боится. Глеб рассказывал, что в детдоме его один ублюдок домогался, может, причина в этом. Не знаю я, как объяснить, но вот чувствую, что он мой. Влюбился я, по-настоящему, понимаешь? И не вздумай меня ревновать, придурок. Твоё место никто не займёт.
Вику очень хочется взять и показать ему — где оно, его место. Но ведь бесполезно. Влюбился он… В левого безродного пацана, которого знает–то чуть больше пары месяцев. Порешал за всех, кто гей, кто натурал, распределил по отрядам. Вик злится, но вслух ничего такого больше не говорит, а участливо интересуется:
— А что за ублюдок, где он ща?
— Да сидит где-то за кражу. А так бы я давно «познакомился».
Вик допивает кофе и быстро меняет тему.
Он очнулся! Тим готов расцеловать душнилу в белом халате за такую новость. Не пускают пока — это ничего, не страшно, Тим что-нибудь обязательно придумает. Вот, следака тоже не пустили. «У пациента сильнейший стресс». Понятное дело, человека ночью из собственного окна выбросили. С утра операцию перенёс. И вот, очнулся к вечеру. Это нормально. Он сильный, обязательно выкарабкается. Врачи у него сейчас, решают, поди, как дальше быть. Мама Тима, узнав, что с её вторым детёнышем (так она называла Гора) случилась беда, обещала поднять свои связи, даже будучи далеко отсюда. Она только недавно говорила с сыном по телефону.
— Доигрался? Я знала, что ваше расставание хорошим не кончится. Говори адрес больницы, я постараюсь найти кого-нибудь полезного. Сама прилететь пока не смогу.
Мама — такая мама. Маленькая, хрупкая. Но внешность обманчива. Оставшись одна, без мужа, с маленьким ребёнком на руках, смогла удержать в руках семейный бизнес и преумножить его. Тиму тоже предстоит скоро влиться в работу, он знает, как на него надеется мать, и не собирается её подводить. Только не её. Она уникальна. Одна такая, на всём белом свете, Тим это точно знает. Когда он признался ей в своей ориентации, она поплакала два дня и записалась к психологу. Не Тима записала, а себя!.. Переживала все два года его недоотношений с «человеком-невидимкой», которого так тщательно скрывал ото всех Тим. Чувствовала, что Тиму плохо в них, просто повлиять не могла. А когда появился Горка — просияла. Тот терялся первое время, всё не мог привыкнуть к такому обилию внимания и заботы. Стоит ли говорить, какой была её реакция на их неожиданное расставание.
Тим не спешит уходить из больницы, ждёт, вдруг ещё будут новости. Если Гор завтра сможет поговорить со следователем, то вся эта мутная ситуация прояснится. У Тима кулаки непроизвольно сжимаются. Нервозности добавляет ещё поведение Вика. Нашёл время для своих выкрутасов. Эта его зависимость, одержимость всегда доставляла немало проблем. После смерти матери маленький Вик остался один. Отец им практически не занимался, лишь только травмировал детскую психику, приводя в дом чужих женщин. И Вик решил заполнить пустоту своим другом. Тим стал для него всем. Но со временем это стало напрягать и даже пугать. Больная навязчивая идея «Ты только мой» — не есть хорошо. А связь с Андреем лишь всё усугубила. Если Вик узнает, быть беде. Сегодняшний намёк. Что это было? Показалось или пора начинать паниковать?
Размышляя, он вдруг замечает Соню, сидящую на скамье в прибольничном парке. Тим подходит к ней с гримасой пренебрежения. Ничего не может с собой поделать. Рассматривает её: бледная, с неизменными синяками под глазами, с перебинтованной рукой. Руку Тим ещё с утра заметил, как и ссадины на лице. Она что, целый день просидела здесь?
— Ну ты, что пиздец! — он и раньше ей такое говорил, а Гор ругался.
— Вечно ты меня ненавидишь. Тошнот. Вот что я тебе сделала?
— Бесишь, — коротко и ясно отрубает Тим. — Романенко где?
— На работе. Это ты у нас мамкин сын, а людям деньги зарабатывать надо. И он переживает, не один ты вину чувствуешь.
Тим садится рядом и просит вспомнить ещё раз во всех подробностях прошедшую ночь.
— Ну, когда Горка патрульных задержал, мы врассыпную рванули. Я сразу же Глеба набрала. Он быстро приехал, стали Горку искать. В одном участке не нашли — мы же не знали, куда они его… А тут рука у меня распухла сильно. Глеб меня в травму отвёз и там бросил. Про знакомого своего вспомнил, который в полиции служит. Во-от. Потом он перезвонил мне, накричал. Сказал, что штраф заплатил, но не сдержался, Горку ударил, и чтобы я к нему на такси срочно ехала, а то мало ли что. А сам он видеть нас не хочет, типа нужно остыть.
— Заботливый, мля…
— А у меня денег не было на такси. Ночь. Но у Романенко просить не стала, обиделась сильно. Когда я Горке позвонила, он уже дома был, расстроенный очень. Сказал, что дверь оставит открытой, а сам спать ляжет.
— Идиота кусок… и что, ты пешком шла? Хотя чему я удивляюсь.
— Было почти четыре утра, когда я подошла, он …он там… и люди уже… скорую вызваали-и-и-и, — Соня переходит на вой. — Что теперь де-е-е-ла-а-а-ть?
— Получается, что зайти мог любой, — Тим говорит это, скорее, самому себе.
— Да. Из–за меня всё-о-о-о… Сам бы он никогда чужого… Ты же знаешь, какой он. А после того, как ты его бросил, он совсем диким стал, только меня и Глеба подпускал к себе. Даже на заочку перевёлся, чтобы людей не видеть.
Тим, нахмурившись, отворачивается от девчонки и замечает направляющегося к ним Вика. Внутренне напрягается: его странное поведение днём и совершенно разбитый вид сейчас наводят на размышления. А у Тима и без того раскалывается голова и кипят мозги от событий уходящего дня. Но с другом явно что-то не так, и игнорировать этот факт нельзя. Это же Вик. Бомба замедленного действия. Соня, проследив за его взглядом, тоже видит Вика и заметно смущается. Он ей давно нравится, но детдомовская девчонка в сказки про Золушку не верит и поэтому фанатизмом не страдает.
— Здравствуй, Вик! — краснея, с грустной улыбкой, робко заглядывая в глаза подошедшему парню. — Не думала встретить тебя.
Вик задерживает на ней свой взгляд и молча кивает в ответ. А затем долго, мучительно долго смотрит на Тима.
— Гор очнулся, но к нему не пускают. Переведут из реанимации и тогда…
Вик словно каменеет. В глазах страх и какая-то безысходность. С усилием заставляет себя разлепить губы. Говорит севшим голосом:
— Ну, хорошо. А я вот… за тобой. Поехали и тебя подвезём, — это уже Соне, — ты же по прежнему адресу живёшь?
Всю дорогу едут молча. Высадив Соню, Вик не спешит трогаться — сидит сгорбившись, устало наклонив голову к рулю.