Уйти Нельзя Любить (СИ)

— Игра закончена!
И отправляет.
А в голове прокручиваются события прошедшей зимы. Или когда там это случилось в первый раз? В начале марта? Снег ещё лежал, а Тим сильно мёрз…
Всю зиму этот гад мозолил глаза. Тиму никто не нужен, неужто так сложно это понять? От матери съехал, общение с Глебом и Соней свёл к минимуму, а от этого ушлёпка избавиться так и не смог. Бесит. Как же, сука, бесит! Когда-нибудь Тим его покалечит. Кстати, то, что он не отвечает, позволяя тупо себя избивать, бесит сильнее всего. Чего он добивается? Тим пробовал и по-нормальному поговорить, наступая самому себе на горло. Сложно общаться с тем, кого ненавидишь. Крайний их разговор ничем хорошим не закончился — Тим в очередной раз сорвался и, кажется, сломал Вику нос. И голову ему, наверное, отбил, потому что он нёс какую-то околесицу про внутреннего зверя:
— Каждый из нас кормит зверя внутри себя, — кровью булькает, а сам лыбится, как маньяк, — но не доброго, или злого, не-е-е-т! Кормим мы того, кто нас кусает! Я просто помогаю справиться тебе с тем монстром, что сжирает тебя изнутри, Тим. Не благодари, не надо!
И пропал на неделю.
Тим ни за что не признается себе, что… скучает? Волнуется? Но выйдя из лифта и увидев у своей двери Вика, облегченно выдыхает, что не остаётся незамеченным:
— Скучал? Да признайся себе, что скучал. Тим, впусти, надо поговорить. Только давай в этот раз без мордобоя.
И Тим впускает. Но с разговором не торопится. Молча раздевается и идёт в душ. Сложный день. Сложная, сука, жизнь.
Под тёплыми струями прикрывает глаза. Но расслабиться не успевает, так как ощущает чужое присутствие. Вик. Снимающий с себя одежду бессмертный придурок. Какого? И самое странное — Тим чувствует возбуждение. Не должен, но чувствует. На недотрах списать не получится, Тим после работы заехал к знакомому мальчику и отодрал его по самые гланды. И тут этот фокус.
— Ты, сука, сохраниться, что ли, успел? Об этом хотел поговорить? А что без наручников?
— Я знаю, что тебе нужно.
—Да ну? Если ты о сексе, то поверь, я себе ни в чем не отказываю. Целибат давно не соблюдаю. Когда умирал Гор, когда он … Я шлюх ебал в вонючем притоне, я его и живого, и мёртвого предал. Что вылупился? Тебя, уёбка, это не касается. Съеби нахуй из моей жизни!
— Тссс. Всё хорошо, — и не раздумывая в клетку к ревущему зверю, — всё уже позади, слышишь? Поплачь. Это не стыдно. И хочешь? Я тебя трахну. Тссс… Ты сам признался как-то, что любишь быть снизу. Я запомнил. С Громовым ты больше не спишь. А этим шлюхам ты не позволишь… Хочешь? Просто забудь сейчас про всё, Тим. Ты же так долго не протянешь. Мы не протянем. Я люблю тебя, Тим. Просто позволь… Я всё сделаю. Я нихера не умею с мужиками, но с тобой всё получится. Это ты. Это я, Тим. И я тебя люблю. Тихо-тихо, родной мой. Тсссс….
Этот сбивчивый шёпот, и поцелуи невпопад, и слёзы вперемешку с водой. Всё это выбивает из реальности. Обезоруживает. И освобождает. От собственных запретов, чувства вины, ненависти, от вымораживающего душу холода. И Тим позволяет всё. Сначала в душе, потом на той кровати, к которой Вик его когда-то приковал. Но только в этот раз всё по-другому. В этот раз внутри зарождается что-то очень сильное. То, чему трудно будет сопротивляться. Тим не готов. А Вик, будто мысли его читая, выдаёт:
—Ты боишься? Просто представь, что мы спим. Такой приятный сон, в котором можно спрятаться и разрешить себе всё! Я покажу тебе…
Секс с Андреем всегда был на грани боли и удовольствия. Это была страсть, приправленная чувством опасности. С ним Тим больше отдавал, чем получал, даже когда вернулся к нему после расставания с Гором.
Секс с Веснушкой был ванильно-приторным. С ним Тим был осторожным и нежным. Он с ума сходил от любви и моменты их близости превращал в сладкую пытку для двоих. С ним он всегда был сверху и старался сдерживать свой пыл, боясь навредить или обидеть. По той же причине редко занимались аналом. Гора он боготворил. Его постоянно хотелось касаться, ласкать, целовать. Он им дышал. Он так им и не надышался…
 
Секс со случайными партнёрами всегда был безликим, быстрым и жёстким. Лишь бы снять напряжение.
Но то, что происходит сейчас в его спальне с человеком, которого он так старательно пытается ненавидеть — невозможно описать словами! Ощущение абсолютной свободы! От себя. От воспоминаний. Ни одной грёбанной мысли в голове. Нет, одна мелькает: «Если бы раньше попробовали…» Тим её прогоняет тут же. Не дослушав. Потому что слишком жестоко, сука, слишком…
Все рецепторы накалены до предела, кожа плавится, кипяток по венам гуляет. Откуда этот голод чудовищный? Откуда это дикое желание друг друга по-звериному вылизать? Присвоить, впитать, пометить. Столько пошлости и ни капли стыда. Ведь настолько СВОЙ, что страшно! Никаких рамок, границ, запретов. Стонать, кричать и даже смеяться, когда этот долбоёб-первооткрыватель каждое действие комментирует: «Охуеть, Тим! Дай, теперь я! И так можно было? Е-е-е-бать, порнуха! А если три сразу? Давай ещё языком! Сука, да-а-а-а-а! Куда ты нажал, ещё так поделай… А ты от боли сейчас кричишь, или… Поменяемся? Хочу… Бля, не могу так глубоко, задыхаюсь, не хуй было мне нос ломать… Язык натёр, прикинь? Ты вкусный. А я?.. Да не дëргайся, капец, ты тугой…»
И отдышавшись после второго захода, Вик предлагает игру.
— Не помню кто это сказал, по-любому какой-то очень умный чел: «Не дай себе умереть, не испытав этого чуда — спать с тем, кого любишь». Так вот, я всегда боялся, что не смогу этого испытать, понимаешь? Я не пытаюсь оправдать этим всю ту хуйню, что творил. Но я, реально, всю свою сознательную жизнь мечтал вот о такой ночи с тобой. Помнишь нашу первую дрочку в шестнадцать после спизженного у отца Хеннесси? Я ведь той ночью уже надумал себе всякого, по-типу: «И жили они долго и счастливо». А на утро ты всё похерил. И я не знал, что мне делать, не знал, как тебе сказать… Давай как тогда, а, Тим? Пустим в нашу жизнь ночь. Понарошку, типа игра такая, да? Утром можешь меня прогонять, ненавидеть, презирать — да пофиг! Разреши нам ночи, Тим!
А под утро снится сон, преследующий Тима уже давно. Сон—напоминание. Кара.
У раскрытого окна стоит Веснушка и собирается прыгать вниз. А Тим крепко прикован к кровати наручниками…
Проснувшись, Тим толкает лежащего рядом Вика:
— Съёбывай давай! Утро уже…
Следующие десять дней, возвращаясь домой, он упрямо не замечает сидящего под дверью Вика. Не трогает его, не прогоняет, просто проходит мимо. На одиннадцатый — молча сгребает в охапку и заталкивает в коридор. Игра — так игра!
В конце рабочего дня неожиданный звонок от Андрея. Долго расспрашивает про сына, просит разрешения приехать. «Как с цепи все сорвались, что ли? Мне бы самому с ним поговорить», — злится Тим, но приглашает Андрея, предупреждает, что подождёт его возле дома. Одного его Вик даже слушать не станет, проверено опытным путём.
Громов-старший не заставляет себя долго ждать. «Постарел, осунулся, морщин прибавилось», — замечает Тим, пожимая руку бывшему любовнику. Андрей тоже внимательно рассматривает Тима.
— Он выглядит также хреново, как и ты? — спрашивает совершенно серьёзно.
— Он выглядит хуже, — честно отвечает Тим.
— Надеюсь, ты его не бьёшь.
Тим нервно отводит взгляд. Он впервые задумывается, как выглядит со стороны та дичь, что происходит между ним и Виком весь этот год.
— Вот скажи, Андрей, любить всегда так больно? — слова Вика, сказанные сегодня ночью, не выходят из головы.
— Больно, когда любит только один, — пожимает плечами Громов.
— А если уже не один, есть шанс, что боль уйдёт?
— Хочешь сказать…
— Ничего я не хочу сказать, забей.
Не дожидаясь Андрея, Тим быстро идёт к подъезду.
—Ты так и не научился! — бросает ему в след Громов.
Тим, непроизвольно сжимая кулаки, вздрагивает от каждого его слова.
—Ты снова делаешь это, Тим. Уходишь. Хотя бы от себя не беги.
—Ты снова делаешь это, Тим, — голос у Горки тихий и хрипловатый из-за отёчности горла.— Винишь всех вокруг, себя изводишь. Дали бы мне сейчас второй шанс, я бы не тратил время на всякую хрень.