Уйти Нельзя Любить (СИ)

— Да не пизди ты про сломанную жизнь. В комитет тебя приняли, на всё глаза закрыли. И за журналистами подчистили. А с Веснушкой… Не делай из меня идиота, видео то спецы проверяли. Это не монтаж. Так что…
— Да ты и есть идиот, Дорох! Когда созреешь, я объясню, откуда взялось то сраное видео. А вот если найду того, кто тебе его скинул — голыми руками порешу гниду.
«Я тоже,» — подумал Тим. А ещё подумал, что уже не так уверен в своей правоте, и тот дохленький червячок сомнения, которого он ещё год назад придушил, сейчас начинает расти, медленно пожирая все внутренности.
— Всё это не важно сейчас, когда он лежит там, поломанный.
Тим, на секунду представив, какую боль должен испытывать человек, выпавший из окна, тут же чувствует приступ тошноты. Горка как-то палец порезал, так Тима мутило не по-детски. А тут такое… Пытаясь успокоиться, он, кивнув на ревущую Соню, уточняет:
— Из-за неё, говоришь, в ментовке Гор оказался?
Соня поднимает на него заплаканные глаза и запинаясь пытается объяснить:
— Мы с Деркачёвой поцапались.
— Это шлюха которая? — брезгливо морщится, пытаясь вспомнить детдомовских знакомых Горки.
— Да, она три года со мной в комнате жила, шалава.
— Без подробностей, давай, — закипает по новой Тим.
— Стрелу мы забили с ней, а она девок притащила, ну и… Если бы не Горка, они бы меня… А потом он нам убежать помог.
— Да я сам тебя сейчас придушу, сучку, за то, что вечно впутываешь его.
Тим, не выдержав, хватает её за растянутую футболку и резко дёргает вверх. Тут же подскакивает Глеб, и на этот раз тормоза отказывают уже у двоих, как тогда, в то злосчастное утро, о котором и вспоминать не хочется. Дерутся тихо, жёстко, пока не проходит первая партия злобы. Прекращают так же внезапно, как и начали. Кто-то наверняка уже вызвал полицию, поэтому уходят все втроём быстро и молча.
— Я не понимаю, почему он сделал это. А если ему помогли?
Тим зло сплёвывает под ноги и на этот раз спокойно смотрит Глебу в глаза, будто и не дрались минуту назад.
— А я не понимаю, как человек, парень и друг которого клялись на своих невъебенных чёрных поясах защищать его и беречь, оказался сегодня в реанимации, — в тон ему вторит Глеб, не отводя взгляда.
И Тим подвисает на случайно или спецом оброненном «парень». А там, за грудиной, где полагается быть душе, начинает нестерпимо ныть.
— Я не знал, что он один, — срывается у него с языка.
— А знал бы, пришёл? — угрюмо спрашивает Глеб и тяжело выдыхает — Ты же никогда никому не веришь, ушлёпок. Даже Горке поверить не смог. Что делать будем?
— Ждать, когда Веснушка очнётся, — тихо отвечает Тим и набирает знакомый номер.
— Андрей? Ты дома? Я приеду сейчас, надо поговорить.
Из-за карантина церемонию награждения и пресс-конференцию проводят в формате закрытого мероприятия. Масочный режим, мать его, бесит неимоверно. Тим терпеть не может дышать через чёртову тряпку, но нет выбора. Вик сидит рядом и пялится в телефон. Его здесь быть не должно, но пропустить чествование чемпионов и лучшего друга в том числе он не смог. Ну как — чествование. Скучный официоз перед камерами, пожелания дальнейших успехов и прочая галиматья. Чемпионат России, подумать только. Позади годы изнурительных тренировок, соревнований, побед и поражений. А впереди что? Тим думать о будущем не хочет. Не сейчас. Ему бы домой, под тёплое одеяло к сонному Горке. Ведь дрыхнет ещё, по-любому. Всю ночь игру кодил, умница. Тим его будить бы не стал, просто лёг бы рядом и смотрел. А ещё ямочку на подбородке поцеловал бы. И каждую веснушку тоже. Тихонько так, едва касаясь… От этих мыслей ещё сильнее домой захотелось, а не этого вот всего… Телефон тихонько пиликнул. Кто-то прислал видео. Тим не собирается его открывать, наверняка очередное тупое поздравление. Но в какой-то момент, дабы не заснуть во время очередной речи какого-то мужика из олимпийского комитета, вырубив на телефоне звук, посчитав воспользоваться наушниками слишком палевным и некультурным, всё-таки включает. Так, одним глазом глянуть, что там… Чтобы потом сорвать маску, через которую почему-то прекратил поступать кислород. Да и без маски его оказалось чертовски мало. Тиму нечем дышать. Он вдруг понимает смысл фразы о налитых кровью глазах, так как отчетливо видит своё глазное дно, и оно почему-то в алых кровавых подтёках.
 
А дальше… Вик потом сетовал, что не успел среагировать вовремя, когда друг подорвался с места и ударил ничего не подозревающего Романенко в челюсть. Он услышал лишь обрывок фразы: «…спишь с ним, ублюдок!» Глеб тоже мог бы сдержаться, ограничиться защитой, но детдомовский инстинкт оказался сильнее спортивной этики. Разнять-то их разняли, да и отец Вика потом сделал всё невозможное возможным. Видео материалы изъяты, разъяснительно-извинительные беседы проведены, материальный ущерб возмещён. Но…
Те злосчастные минуты помутнения и позора Тим вспоминать не любит. Какие-то рваные, мерзкие ошмётки образов — разбитая камера, ибо нехуй снимать, бледное, перекошенное лицо тренера, перед которым особенно стыдно. Крепкие, горячие руки Вика и его голос, пробивающийся сквозь монотонный гул в ушах. И злое, ничего не соображающее лицо Глеба. Понятное дело, не ожидал. Потом такое же ебло у него было, когда он видео смотрел. Артист ёперного театра, бля… Себя не узнал, наверное, или Горку… И как гладко стелет, гад. Объяснить он там что-то хочет. Нахуй.
Сейчас, когда Гор лежит на больничной койке, Тим готов простить всё. Просто постараться забыть. Этот год без него… Эти болезненные недоотношения с Андреем, к которому он зря вернулся… Лишь бы было всё хорошо с Веснушкой, остальное уже неважно. К чёрту гордость, ревность. Второй шанс заслуживает каждый, разве нет? Но он как-нибудь обойдётся без попыток Глеба что-то там разъяснить. Одно дело простить, другое — быть обманутым. Противно. Червячок сомнения благополучно куда-то съебал. Так-то лучше…
— Я тебя разбудил? — Тим слегка задевает пальцами пояс на домашнем халате Андрея.
Он пришёл сюда, зная, что любовник сможет помочь, как бы абсурдно не выглядела ситуация. Андрей знал про Гора. Тим никогда ничего не скрывал. Не считал нужным.
— Прости за твой выходной. Вик тоже дрыхнет? Обед уже.
— После вашей вчерашней выходки он специально спать будет, пока я дома, — усмехается Громов. — Кофе сделать? Ты же не ложился до сих пор. Я знаю, что ты делал сегодня ночью, — пытается пошутить, но замечая напряжённый взгляд Тима, прячет с лица улыбку.
— Я хочу знать, что Реутов делал сегодня ночью. Поможешь?
— Попробую, — с плохо скрываемым раздражением отвечает Громов и уходит в кабинет.
Тим устало плетётся к кожаному дивану и ложится, закинув руки за голову. Чувство тревоги растёт, мысли путаются, события прошедших суток давят почти физически. Выпускной, отрыв в клубе под кислотой, случайная встреча. Прикрыв тяжёлые веки, вспоминает про ночной поцелуй с Горкой. «Трус. Прав Романенко, я — трус. Испугался собственной слабости и бросился к Андрею. Только вот даже самый качественный трах не принесёт облегчения, если…»
Серые глаза широко распахнуты, слегка мутные после сна, и только тёмная полоска, обрамляющая радужку, делает их взгляд чётким. Тим отражается в этих глазах. «Это возможно, вообще, так любить? Так хотеть? Да у меня даже душа на него стоит, не говоря обо всём остальном. Постоянно. Двадцать четыре на семь. До покалывания в конечностях, до головокружения». Тим подаётся вперёд и с тихим хриплым «Доброе утро, Веснушк» покрывает лёгкими дразнящими поцелуями шею, ключицы, впитывая его запах, его тепло. Медленно сползает вниз, выцеловывая напряжённый живот, устраиваясь между ног, притягивает ближе к себе. «Смотри на меня!» А у самого уже оргазм. Мозговой. От протяжного стона, от закушенной нижней губы, от того, как выгибается на лопатках…
— Тим?
— Прости, меня вырубило, походу, — виновато улыбается, пытаясь справиться с некстати возникшим возбуждением. Тим знает, эти сны-воспоминания его доконают. — Так что там?