Уйти Нельзя Любить (СИ)

— Пошли! — голос Глеба возвращает к реальности. Тим проходит за ним в узкий коридор, прикрывая за собой дверь.
— Если это какая-то дурацкая шутка, Дорох, то будем считать, что она удалась, посмеёмся и разойдёмся. У меня нет пока объяснения тому, что ты здесь делаешь. Вика притащил. Это, типа, как в зоопарк сходить? Мы для вас экзотика? Зверюшки неведомые? Завязывай.
Какое-то время Тим пытается вникнуть в смысл сказанного и нервно проводит руками по короткому ёжику волос.
— Всё не так! Я просто… подружиться хочу. Могу в следующий раз без Вика, я подумал, что…
— Какой к хренам «подружиться»? Какой «следующий раз»? Мы с вами из разных миров. Или ты… Ты гей, что-ли? Ты на Горку запал? Чёрт! Как же я сразу… Тогда, тем более — мимо. Прости, его это не интересует. В детдоме насмотрелся, знаешь. Я его от этого столько лет оберегал не для того, чтобы…
— Оберегал от чего?
— А ты у него сам спроси, — с ухмылкой, со злобой в чёрных глазах, приближаясь вплотную, сквозь зубы рычит Глеб.
— Спрошу!
…..
— Зачем всё это? — спрашивает Вик, заводя двигатель. — Что тебя так зацепило в нём? Ты же сам понимаешь…
Тим, оглядывается на окна, в надежде увидеть знакомый силуэт.
— Сам не знаю, что со мной. Хрень какая-то непонятная.
— У тебя по-другому и не бывает.
— Хрень какая-то непонятная, — повторяет Тим и измученно улыбается, удивляясь про себя, как ещё получается держать маску, когда внутри всё выворачивает, сука, и рвёт по живому.
— Я в душе не ебу, что это сейчас было, но надеюсь, ты когда-нибудь объяснишь. Тебя домой?
— Брось возле парка, пройдусь.
— Ок! А мне предстоит приятный вечер в обществе новой «мамочки». У Вика желваки ходят и руки непроизвольно в руль вжимаются. Больная тема. И Тим молчит, не желая подливать масла в огонь бесполезными сейчас словами: «Смирись, давно пора привыкнуть…» Не смирится. Не привыкнет. Мать умерла, когда Вику было девять. С тех пор отец трижды приводил в дом женщин, каждый раз всё моложе и моложе. И с каждой из них Вик вёл неравный бой. Последнюю даже трахнул. Мальчик вырос и методы изменились. Зато болезненная, патологическая ревность осталась прежней. Тим головой трясёт, пытаясь прогнать ещё одни тяжёлые мысли. А то начнётся сейчас…
Не началось. Нарисовались более насущные проблемы. Во дворе его дома стоит знакомая бронированная машина. «Хорошо, что Вик послушался и не подвёз, — тут же мелькает мысль, — теряет хватку кое-кто, осторожность совсем не соблюдает, ай-я-а-а-й! В первое время нашей конспирации могли бы агенты спецслужб позавидовать. А сейчас что?» Действительно, что? Средь бела дня, у всех на виду двухметровый охранник в строгом чёрном костюме чуть ли не силой заталкивает Тима в машину.
— Не делай глупостей! — предупреждает амбал, хотя знает прекрасно, что если Тим Дорохов не захочет, то в машину не сядет. Он не раз видел его в деле.
Но Тим в машину садится. Вернее, позволяет себя в неё усадить. Тим думает, что все глупости он уже наделал ещё в восемнадцать, когда дяденьку взрослого соблазнял. Теперь только расплачивается. Замкнутый круг, из которого не вырваться. Тайные встречи на служебных квартирах. Минимум разговоров, никаких проявлений чувств, только бешеный животный секс. Любые случайные связи со стороны Тима, любой намёк на разглашение личности его влиятельного любовника — под строжайшим запретом. Нарушения караются. Но Тим никогда ничего не нарушал, первый год ему всё это даже нравилось, но со временем он задыхаться стал. Как заключённый в тесной одиночной камере. И дело совсем не в новой бабе Андрея, которая вовсе не для отвода глаз. Тим не ревнует, ему просто противно. Он перегорел. «Раб лампы, блядь, дырка для утех. Я ведь не этого хотел, когда сам пришёл к нему в ту ночь», — думает Тим, рассматривая проплывающие пейзажи сквозь тонированные стёкла внедорожника. Из головы не выходит мальчишка с веснушками. И Тим принимает решение.
Отец лучшего друга, на которого Тим всё детство смотрел с обожанием и восторгом, был для него недосягаемой мечтой. Тайной, которой он не мог поделиться с Виком. Особенно с Виком. Да и как бы это выглядело: «Тут такое дело, бро, я на батю твоего дрочу». Он и к Вику–то тогда полез с дурной башки, со психу. «Клин клином» не их случай — не вышло. И с другими не выходило ничего.
 
Случилось всё на дне рождения Вика. Совершеннолетие единственного сына генерал-майор Громов отметил с размахом. Так, что на утро долго не мог понять, что в его кровати делает голый Тим. А когда понял, собрав воедино обрывки воспоминаний о прошедшей ночи, вместо того, чтобы избавиться от настырного мальчишки, закрепил результат. А потом ещё и ещё раз. Он рисковал всем: карьерой, репутацией, общением с сыном, которое и так оставляло желать лучшего. И чтобы свести все риски к минимуму, он выстроил идеальную, как ему казалось, модель отношений, подходящую ему, не Тиму. Свод строгих правил, которые мальчишка сразу принял и неплохо им следовал. Но прожжённый генерал совершил целых два серьёзных промаха — не заметил, как повзрослевшему мальчишке надоела клетка, и нарушил собственный запрет на чувства. Тим незаметно проник в сердце, душу, в печень… он был везде. Не спасали ни работа, ни умелые бляди. Он был готов пересмотреть их отношения. Готов был признаться в своих чувствах, да много к чему был готов, только не к этому:
— Андрей, ты обещал, что отпустишь, как только я сам этого захочу. Я хочу. Уйти. Я кое-кого встретил. Видел его всего три раза, и мне совершенно не ясно — получится с ним что-то или нет, но я очень хочу попробовать. Прости меня. Пожалуйста, прости меня! И отпусти…
Двадцать пятое июня две тысячи двадцать первого года.
— Молодой человек, — тоном, не терпящим возражений, пожилой доктор в который раз пытается остудить пыл Тима, — никто не пропустит Вас в реанимацию, да и дальше приёмной не пропустят, прекратите устраивать балаган. Вам объяснили, что серьёзных повреждений нет. Потребовалось небольшое оперативное вмешательство. Чего Вы сейчас от нас хотите?
— Здесь что-то не так. С ним точно всё хорошо?
— Опять двадцать пять. Прошу Вас, покиньте помещение, не мешайте работать.
Тим пытается взять себя в руки, честно пытается, но в голове только обрывки страшных, режущих совесть, о существовании которой он давно забыл, фраз: «Выпал с пятого этажа». Как? Зачем? Неужели это он его спровоцировал?
На автомате выходит на улицу и видит идущих навстречу парня и девушку. Тормоза слетают напрочь, в голове страшный гул. Не получится. Не получится себя в руки взять, когда мразь, посмевшая вчера ударить его Веснушку, прямо перед ним стоит. Убить, разорвать, суку, на месте. Тим бросается на бывшего товарища по сборной, но встречает отпор.
— Остынь, Дорох. Некогда мне с тобой бои устраивать, уёбок. А-а-ах, блядь!
Всё-таки пара точных болевых по ненавистному телу приносит Тиму небольшое удовлетворение.
— Ты лицо ему разбил, я видел, Вик видел. Какого хрена ты трогал его, тварь? Просто ебать уже мало? И где ты был, когда он в окно вышел, а? Где ты, сука, был?
— Да заткнись, ты, дебил! Дома я был. Забрал его из участка, леща ввалил за дело и домой уехал. Да, признаю, не рассчитал удар, о чём пожалел уже не раз. Но они реально задрали на пару с Соней херню творить. Подорваться среди ночи, чтобы одну в травму отвезти, а второго из участка забрать, так себе занятие, знаешь… И не живём мы вместе и не ебёмся, так сложно это понять? Видел его вчера, говоришь? Так понятно, чего ты зассал — свою вину в жизни не признаешь. Что такое, правда глаза колет?
— Какая правда? Он не стал бы из-за меня.
— Я про правду, которую ты не захотел узнать год назад. И сейчас не хочешь.
— Потому что противно.
— Потому что трус. Знаешь ведь, когда увидишь целиком всю картинку, то поймёшь, что сам, собственными руками всё похерил. И вот тогда уже себя любимого простить не сможешь. Кроме тебя он никогда ни с кем не спал. А ты его бросил. Не разобравшись. Меня спортивной карьеры лишил, себя… Да хрен бы с ним, со спортом, да, Тим? Ведь тёплое место в мамкиной компании от тебя никуда не уйдёт. Подумаешь, мне жизнь сломал, сука. Но с Горкой ты так зачем?