Пять дней (СИ)

«Жизнь! Я любить тебя буду всю жизнь!»
— И?
— Я готовился. В том смысле, понимаешь?.. Только… я редко снизу бываю, в последний раз — год назад где-то…
«Чёрт! Всё! Машина… далеко мы ушли от машины?..»
— Хватит издеваться надо мной, я же не железный, Кит! Пошли обратно, живо! В машину… быстрее!..
***
— Китёнок, подожди, мы же разобьёмся так нахрен, Никита, нет-нет, не трогай, я взорвусь сейчас, а мне ещё в аптеку… идти… Ки-и-и-и-т………
В последний раз Егор покупал презики и смазку в аптеке, ночью, с каменным стояком в штанах примерно …никогда. Дрожащими руками рассовывая добро по карманам, он вернулся в машину и, стараясь не смотреть на свою погибель, уже полностью раздевшегося и бесстыже раздвигающего ноги прямо на пассажирском сидении, поспешил заехать в первый попавшийся двор и припарковаться за гаражами. В спешке стягивая с себя одежду, едва успев достать из кармана смазку, Егор уже был не в состоянии оторваться от желанных губ. Никита, как с цепи сорвавшись, то нежно целует, то лижет по животному, то глубоко и пошло трахает рот языком, то прихватывает зубами, и снова зализывает. У Егора от такого напора едет крыша, а от обнаженного горячего тела рядом срывает напрочь все тормоза. Никита толкает его спиной на сиденье и забирается сверху, обхватывая бёдрами, потираясь возбуждённым членом об живот, продолжая целовать всё, до чего может достать губами.
— Здесь неудобно, пойдём назад, —рычит ему в губы Егор, когда в очередной раз проезжается членом между раздвинутых ягодиц. Перебраться на задние сиденья не выходя из салона двум голым здоровым мужикам было тем ещё квестом, весёлым и беспощадным. Но погоду им это не сделало, они и там тупо не помещались.
— Нет, с одной стороны меня безумно радует, что в этой тачке ты никого не трахал, — выдал голожопый змей искуситель и разложил переднее пассажирское, — но если мы сейчас же не начнём, то никогда и не кончим.
Егор, недолго думая, завалил шутника животом вниз, головой к бардачку, прямо вдоль сиденья, а сам, истекая слюной от вида, раскрывшегося перед ним, жадно присосался к раздвинутым ягодицам. Как одержимый он целовал сжавшуюся звёздочку ануса, ставя попутно засосы на упругих половинках, играл языком, кружил, старательно вылизывал и посасывал края пульсирующей дырочки, проталкивал язык внутрь, при этом поочередно подключая пальцы, и от заполнявших салон стонов распалялся ещё и ещё. Ему нравилось делать это для своего мальчика, собственный член уже ныл и истекал смазкой, но Егор понимал, что ещё рано. Он то погружал пальцы, то вынимал, массируя анус, разминая его, то погружал снова — но уже два больших, с двух сторон, расширяя края и активно работая там языком.
— Ты будешь меня сегодня трахать или нет, я сейчас кончу без рук прямо на… а-а-ащщщ…. Его-о-о-орр…
— Дотянись до смазки, она под водительским сиденьем.
— Уу-у-х ты ж, да меня после этой машины, если выживу, в цирк дю солей возьмут, — проскулил Никита, бросая назад тюбик, — презики по карманам искать не буду, я даже не знаю где твои штаны, надо было сразу доставать, давай уже так, я чистый….
Щедро залив смазкой и себя и Никиту, Егор приподнял его одной рукой под живот, второй медленно приставил головку члена к разработанному колечку и медленно вошёл во всю длину. Никита медленно приподнялся, прислонившись спиной к груди Егора, насадился ещё глубже и стал неторопливо двигаться, плавясь под гладившими его горячими сильными руками. Толчок. Ещё один. Сильнее, ещё сильнее. Сумасшествие одно на двоих, стон один на двоих, одна на двоих пульсация! Вдыхали кусками воздух, забывая его выдыхать. Терялись и падали куда-то в бесконечность. Вбивались, вливались, перетекали друг в друга, глубоко, жадно, уже на пределе…уже за гранью. Как упоителен контакт кожи с кожей! Как прекрасны синхронные движения бёдер и руки на истекающем члене в безумном ритме их общей страсти. Как сладостно кончать с любимым именем на губах, одновременно провалившись в невесомость. Залитый спермой и внутри и снаружи, распалённый, чувственный, заласканный, изнеможенный Никита так и остался лежать на Егоре, не способный даже пошевелиться. А Егор всё ласкал и ласкал его руками, размазывая сперму по животу, кружа подушечками пальцев по ореолам сосков, чертя узоры по плечам, груди, бёдрам. Потом аккуратно вышел из него, уложил на сидение, обтер салфетками, одел, оделся сам.
 
До наступления рассвета удалось подремать пару часов. Проснувшись, Егор едва разработал онемевшие конечности и, разбудив легкими поцелуями своё чудо, спросил:
— Вот мне интересно, когда-нибудь мы переспим с тобой по-человечески, ммм?
— Не знаю, но очень хотелось бы, потому что, если этот экстрим будет продолжаться и дальше, мы умрём, — ответил Никита, пытаясь расправить затёкшую спину.
========== День пятый. Мой ==========
— Лена приехала! — голос тревожный, растерянный, — Я пытаюсь уединиться с ней, чтобы поговорить, а она, как чувствует, ни в какую не хочет. Что мне делать, Егор?
— Скоро буду. Держись там, хорошо? Кит? Люблю тебя.
Весь вчерашний день, ничего не объясняя ни матери, ни жене, он провёл с Никитой. Закупив всё необходимое, он увёз его утром из душного города к старому заброшенному домику на берегу безымянной речки. Эту избушку они случайно обнаружили пару лет назад с Глебом во время похода. Она была совсем нежилой, покосившейся, с прогнившим полом, но ещё с целой крышей и даже с некоторыми предметами утвари. Там, на заросшем речном берегу, на брошенном поверх примятой травы пледе, он любил своего мальчика долго и нежно, неспешно изучая, запоминая каждый сантиметр желанного тела, каждую родинку, каждую чёрточку, каждую складочку выцеловывал, вылизывал, присваивал себе навсегда. И, когда уже не было сил, шептал в распухшие, искусанные губы:
— Останови меня, скажи «хватит», я же замучил тебя совсем, маньяком себя чувствую, насильником.
А в ответ только смех тихий и блеск в глазах влажных, затуманенных страстью, счастьем окутанных.
— А ещё разок изнасилуешь, мм, маньяк? Мой маньяк, мой… любимый, родной, …мой…— голосом охрипшим, стонами сорванным.
И от этого «мой» накрывало нехило, за одно это слово Егор готов был рассудок отдать. Лишь бы слышать, видеть, как слетает оно с запёкшихся губ, когда мальчик его, прикрывая в сладкой истоме глаза, снова и снова вытягивается, раскрывается, отдаётся.
А потом они лежали изнурённые, утомлённые любовью и солнцем, держась за руки, обратив счастливые лица к небу, щурясь от яркого света, наслаждаясь шёпотом серебристых листьев высоких осин, стоящих в реке, бесшумно несущей мимо них свои воды. И так было безмятежно и хорошо, так не хотелось возвращаться, а тем более расставаться на ночь, чтобы на утро услышать тревожное: «Что мне делать, Егор?»
Что делать Егор и сам не знал. Одно он понимал — назад пути уже нет, просто нужно, как перед прыжком в воду, задержать дыхание и отогнать все сомнения. К матери с ним увязалась на удивление спокойная Настя. «Может, оно и к лучшему, — рассуждал Егор, — если рубить, то сразу». Он долго размышлял над своими душевными терзаниями. Что он сейчас испытывает? Страх? Возможно. Всегда есть боязнь разрушить то, что так упорно старался построить. Жалость? Конечно, ему жалко Настю, хотя куда больше жалко упущенных лет, которых уже не вернуть.
Но как только он перешагнул порог родительского дома и увидел Никиту, испуганного, растерянного и из-за этого невыносимо трогательного, то все сомнения испарились. «Не бойся, я рядом», — хотелось ему сказать, но вместо этого он мог только ласкать его жадным взглядом, словно защиту в воздухе невидимую вокруг него строить. Круги под глазами синие от бессонных ночей, на шее венка яремная едва заметно пульсирует, а чуть ниже, под футболкой, метки Егоровы от чужих глаз спрятаны. Они повсюду в виде укусов и засосов — на животе, на бёдрах, ягодицах, даже под коленкой есть. Пальцы тонкие нервно подрагивают, вчера Егор каждый этот пальчик, каждую косточку, подушечку облизал, искусал, изнежил. От этих, ни к месту возникших кадров в голове, нужно было избавляться срочно …иначе…