И гильотины мало (СИ)

Казалось, целая вечность прошла прежде, что хозяин аббатсва обернулся и посмотрел на Джона Моррина. И в лице его отражалась странная, спокойная, но очевидная печаль.
— Уезжайте в Париж, Жан. Не место вам здесь. Уезжайте.
========== Лилия и монах ==========
— “… в Париже раскрыт новый заговор, предположительно его вдохновителем является небезызвестный анархист Жюль Ларанж, яростный противник действующей власти. Меж тем французские войска под командованием Наполеона Бонапарта одержали победу при Маренго, изгнав австрийцев из Северной Италии.” Мда… - старший мистер Моррин отложил газету и взял в руки чашку. - Этот человек высоко метит. Помяни моё слово, монархия пала, но грядёт империя.
Джон, задумчиво водивший пальцами по скатерти, поднял на отца глаза.
— Думаю, при его росте амбиции у первого консула должны быть непомерны.
— Это неизбежно, когда на кону власть или право вершить судьбы. Вспомни Марка Красса. Кто бы мог подумать, что столь миролюбивый римлянин, став проконсулом, ввергнет армию в репрессии ради подавления одного восстания.
— Есть и ближе примеры, отец, якобинцы в Конвенте. Я всей душой болею за идею республики, но, как заметила мисс Барнс, романтическое имя Робеспьера досталось совершенно неподходящему человеку.
Старший мистер Моррин улыбнулся.
— Дама попала в самую точку, даже, пожалуй, того не осознавая. Увы, в жизни это не так забавно. Если идея республики начинается с того, чтобы уничтожить половину страны, я рискну не заподозрить их автора даже в сочувствии свободе и равенству. В любом случае, я безмерно рад, что Эдуарду приходится в эту пору иметь дело не с французским, а с британским кораблём.
Мистер Моррин продолжил высказывать свои мысли по этому поводу, к счастью для Джона не замечая, как тот переменился в лице после упоминания Эдуарда Грейвича.
Жан Пуатье был чрезвычайно недоволен собой. Не далее, как полгода назад он громко и страстно высказывал те самые идеи, о которых теперь упомянул отец, и не всегда в полной мере осознавал, что они за собой несут, но важней было иное: он мог и позволял себе говорить. Быть может, за подобное теперь и его бы сочли сообщником Жюля Ларанжа, но так ли это важно. Последние шесть месяцев молодой человек вёл жизнь добропорядочного английского джентельмена, с честью нося имя Джона Моррина, и он скорее умер бы, чем признался в том своему прекрасному любящему отцу, но по прошествии всего этого времени единственным чувством, обитавшим в его душе, было уныние.
Однажды, когда в Париже бушевали репрессии, и семья Джона вынуждена была уехать в безопасный Лион, дедушка Пуатье сказал:
— Пламя революции сжигает своих сынов тем быстрее, чем яростнее они его кормят.
Он оказался прав. Но Джон и помыслить не мог, что подобное умозаключение когда-либо коснётся его самого. Только приехав в Брикс, он был счастлив, теперь же юношей владела апатия, словно собственное пламя сжигало Джона изнутри. И, увы, чем прекраснее он понимал, кто тому виной, тем больше злился на себя, что сам подобное допустил.
После случившегося на пастбище Грейвича Эдуард уехал в Лондон, буквально в тот же день. А Джон, успешно выполнивший поручение отца, вернулся домой, раздираемый противоречиями. Столько всего казалось ему очевидным и от того не поддавалось какому-либо объяснению. Эдуард был холоднее камня и в то же время умел пылать. Эдуард ненавидел молодого Моррина или по крайнее мере испытывал высшую степень неприятия. И в то же время спас его от быка, который также совершенно не вписывался в сложившуюся картину. Весь Брикс мнил Грейвича чуть ли не милосерднейшим из людей, и в то же время он держал у себя животное для очень жестоких развлечений. Немыслимо и необъяснимо.
— Отец, а для чего мистеру Грейвичу бык?
Старший мистер Моррин замер с уже подносимой ко рту чашкой и удивлённо посмотрел на сына. Однако расспрашивать о причинах его осведомленности не стал.
— Не для того, о чем ты мог подумать, уверяю. Это королевский бык, в травле на него принимал участие сам король Георг, и животное не раз оказывало участникам этого действа достойный отпор. Но его время прошло, он постарел, так что его решили сбыть на мясобойню. По счастью Эдуард был на торгах, где зверя продавали, и выкупил его. Теперь Сид доживает свои дни в покое на его пастбищах.
 
Джон чувствовал, как немеет ладонь, так сильно он сжал в ней серебряный нож.
— Сид? Это что же, быка так зовут?
— Да, мистер Грейвич назвал. Песнь о рыцаре Родриго Диас де Виваре, что сражался с маврами, всегда была его любимой, он даже читал её наизусть твоей тете Марии.
— Не сомневаюсь… — Джон отвернулся: не настолько прекрасно он собой владел, чтобы скрыть явную досаду.
Это уже было невыносимо. Казалось, само мироздание вознамерилось сделать все, чтобы свести с ума молодого Моррина, не давая тому ни единой причины ненавидеть Грейвича в ответ, ведь по всему выходило: Джон — единственная причина для того быть недовольным. После фиаско с быком Моррин решил во что бы то ни стало дождаться приезда Эдуарда из Лондона и узнать всю правду. Пусть даже пришлось бы вызвать того на дуэль, но по крайней мере, если и умирать от пули, то зная, за что тебя ненавидят.
Однако Грейвич не просто не вернулся через неделю, как запланировал, он отбыл с “Пилигримом” в Ост-Индию и вот только теперь, по прошествии двух с половиной месяцев ожидалось его возвращение. А Джон изнывал от точившей его изнутри ярости. Право же, с быком этот проклятый гордец поступал куда милосерднее, чем с сыном ближайшего друга. И то, что это лишало юношу всякого покоя, злило неимоверно. Джон рисковал не сдержаться при ни в чем не повинном отце.
— Papa, с вашего одобрения я отправляюсь в город, в лавку Томсона. Совсем забыл, что хотел купить новые зимние перчатки.
— Перчатки? Но на дворе июнь… - мистер Моррин растерянно смотрел на сына, гадая, в чем причина этого внезапного порыва.
— Нет-нет, уверяю, мне совершенно необходимы новые зимние перчатки. Не изволите ли дать мне какое-нибудь поручение? К миссис Лукас или, быть может, к мистеру Барнсу.
Джон чувствовал, что и сам не верит собственной речи, быстрой и нервной, однако настал предел его способности сдерживать себя. Старший же мистер Моррин сделал свои выводы.
— Дитя мое, я надеюсь, в твоём рвении в город не скрыт тайный умысел относительно мисс Барнс, о котором тебе в дальнейшем предстоит пожалеть?
Джон замер. До этой секунды и он и не вспоминал о Гертруде Барнс, однако предположение отца натолкнуло его на внезапную мысль. А почему бы и нет? В конце концов это удел почти всех мужчин, стоит ли откладывать и ждать иного? “Уезжайте в Париж, Жан. Не место вам здесь”. О, ему будет здесь место, всенепременно будет, пусть даже сам хозяин аббатства Грейвич мнит иначе. Джон серьёзно посмотрел на отца, крепко сжав полу своего лилового пиджака, чтобы не выдать дрожи в пальцах.
— Уверяю, отец, намерения мои самые серьёзные.
И выбежал вон, опасаясь дальнейших расспросов.
В Брикс он буквально влетел, лихо затормозив лошадь на перекрёстке, подобно тому, как это уже случалось в первый его январский визит сюда. Щеки Джона пылали, не столько от жаркого июньского воздуха, сколько от внутренней его лихорадки, не имевшей отношения к болезни.
В лавке кожевника Томсона, кроме изделий из кожи, торговали ещё множеством всяких нужных мелочей, так что покупателей здесь было в избытке круглый год. Джон дернул поводья, направляя коня к нужной вывеске, с тоской посмотрел на толпу людей внутри и испытал лютое желание броситься прочь, подальше от ненавистного в эту секунду города и мчаться в никуда пока не упадёт лошадь. Но провидение, судя по всему, услышало его горькие мысли в доме отца. Ко входу в лавку приближалась мисс Барнс, все также в сопровождении верной сестры, мисс Кэти Барнс. Сомнений не было, сюда они свернули, завидев издали фигуру Джона. Никто более в Брикс не щеголял лиловыми цветами, а волосы, хоть и привычно стянутые на затылке, и вовсе выдали бы его в многолюдной толпе.