И гильотины мало (СИ)
— Нам ведь необходимо спешить, а я верхом доберусь куда быстрее, чем вы пешком. И, конечно, вы сможете куда лучше меня засвидетельствовать почтение мистеру и миссис Барнс.
На этих словах лоб старшего мистера Моррина разгладился, и он, смеясь, хитро подмигнул юноше.
— Что ж, вот это больше похоже на моего сына. Значит, мне предстоит нелёгкая задача убедить это почтенное семейство, что пока не стоит готовить приданое. Дитя мое, ты ставишь меня в незавидное положение.
Шутливая строгость в голосе отца убедила Джона, что тот все понял правильно, поэтому, тепло простившись с ним и забрав письмо, юноша вспрыгнул в седло и погнал коня в обратную сторону, туда, где на холме виднелись башни аббатства.
Старший мистер Моррин хоть и верно расценил намерения сына, все же не мог знать всей правды. Желание Джона лично передать послание Эдуарду Грейвичу таило в себе скрытый ото всех интерес, ведомый только самому молодому Моррину. Необъяснимое поведение Грейвича на приеме у миссис Грехэм не давало Джону покоя, будило любопытство самого навязчивого толка, и в итоге юноша пришёл к выводу, что хозяин аббатства Грейвич совсем не тот, кем хотел казаться, и за его холодностью скрывались вполне человеческие чувства.
Увы, от этого он не стал для Джона более приятным человеком, отнюдь. Молодой Моррин теперь испытывал в отношении Грейвича чуть ли не презрение, считая подобную двуличность и скрытность одними из величайших грехов. В силу своей молодости Джон не готов был простить подобное Эдуарду, хоть бы это и оказалось трижды обоснованным. И теперь юноша мнил своей первейшей целью не просто докучать Грейвичу, нет, это теперь казалось ничтожной малостью. Джон хотел вывести его из себя, нарушить любую иллюзию мира и покоя, которую Эдуард вокруг себя строил. В том было мало христианского милосердия, но если это могло заставить Грейвича раскрыть наконец истинную причину своей нелюбви к обретенному племяннику, так тому и быть.
Джону потребовалось не более четверти часа, чтобы добраться до главной аллеи, ведущей через все угодья Грейвич к главному жилому зданию. Бывать здесь прежде юноше не доводилось, и он остановил коня, в растерянности глядя на разветвления дорог, которого не ожидал. Внезапно откуда-то издалека послышались голоса, и Джон посмотрел налево, туда, где на пологом склоне открывался вид на пастбище. Весенняя зелень ещё не успела в избытке покрыть землю для выгула скота, но за изгородью можно было увидеть лошадь и несколько человеческих фигур. Очевидно, слуги устроили для животного моцион. Не раздумывая более, Джон направил лошадь прямиком туда: можно было спросить верную дорогу у прислуги, а не плутать наугад.
Объезжать длинную изгородь показалось юноше слишком долгим, так что он спешился, привязал коня к бревенчатой ограде, перелез через неё и пошёл пешком в сторону движущихся фигур. Приблизившись, Джон увидел, что двое мужчин стояли ближе к изгороди, а третий медленно подходил к лошади, которая, судя по всему, не горела желанием подпускать к себе человека. Тот, несмотря на достаточно свежий апрельский воздух, был лишь в штанах и сапогах, обнаженный торс сверкал от пота, мускулистая рука сжимала лассо. Внезапно лошадь дернулась и бросилась в сторону, мужчина резко развернулся, и Джон тихо охнул.
Это был Грейвич. Тот самый хозяин аббатства, глыба льда в человеческом обличии, собственной персоной. Моррин, боясь быть узнанным, остановился у последней деревянной изгороди, отделявшей его от пастбища, на котором происходило действо. Воистину, Эдуард словно перевоплотился, всегда аккуратно зачесанные назад волосы растрепались и липли к мокрому лбу, щеки пылали, мышцы напряглись от физической работы. Но более всего Джона поразила улыбка, яркая, открытая, искрящаяся. Этот человек был счастлив, безмерно счастлив.
Внезапно Эдуард что-то крикнул, слуги молниеносно повиновались и сделали движение в сторону лошади. Та снова дернулась в испуге, чувствуя западню, и тут Грейвич бросился вперёд. Одним движением он набросил на шею животного лассо и прямо на бегу вскочил на спину, издав победный клич. Слуги дружно заулюлюкали, лошадь несколько раз попыталась взбрыкнуть, но натянутая петля и ноги наездника, плотно сжавшие её бока , умерили пыл.
Джон продолжал стоять, опираясь руками на изгородь и смотрел, как завороженный, уже и не вспоминая о том, что его могут заметить. Это зрелище было сродни охоте на мустанга в пампасах, во всяком случае, именно так рисовало Моррину его живое воображение. Он так погрузился в созерцание, что не сразу заметил, как слуги, увидевшие его, замахали руками, а Грейвич, посмотревший в сторону непрошенного визитера, внезапно напрягся. В то же мгновение Джон скорее почувствовал, чем услышал движение за спиной. Развернувшись, он в ужасе прижался спиной к изгороди, чувствуя, как прирастают к земле ноги.
Прямо на него, стоя всего в десяти метрах, смотрел огромный чёрный бык. Животное хрипело и взрывало копытами землю, его бока были покрыты заживающими шрамами, словно зверь не раз испытал на себе травлю. Судя по всему, человек, вторгшийся на его территорию, еще и в раздражающем красном одеянии, приводил быка в бешенство, и он, глядя на врага налитыми кровью глазами, уже готовился атаковать.
Не так часто Джону приходилось чего-либо в жизни бояться, но в эту секунду ужас сковал его по рукам и ногам. Времени на то, чтобы убежать, совершенно не оставалось, слишком близко находился зверь. Отступать было некуда, быстро перескочить через достаточно высокую изгородь вряд ли представлялось возможным. И никогда прежде не считавший себя набожным юноша начал молиться.
Случившееся далее было настолько быстрым и стремительным, что едва успело отпечататься в памяти Моррина. Вот бык бросается с ревом вперед, чтобы уже через насколько секунд пронзить рогами своего врага. И вдруг чья-то рука, появившись из-за спины, резко обхватила Джон через грудь и одним рывком вытащила за пределы изгороди, так что зверь врезался прямо в деревянное ограждение. Оно хоть и затряслось с протяжным гулом, но выдержало, бык, потеряв из виду свою цель, почти немедленно успокоился и побрел вдоль изгороди прочь.
Джон пришёл в себя не сразу, обнаружив, что вцепился в спасшую его руку, все ещё удерживавшую его на весу, прижатым спиной к чему-то горячему. Обернувшись, он понял, что это бок лошади, а Эдуард, убедившись, что опасность миновала, ослабил хватку, и Моррин оказался обеими ногами на земле.
— Что вы здесь делаете, ради всего святого?! Вас же чуть не убили!
Голос Грейвича дрожал, как натянутая до предела струна, он спрыгнул с лошади, и Джон каким-то болезненным осколком разума отметил, что они с Эдуардом одного роста, хотя прежде тот казался чуть ли не колоссом. Дрожащей рукой Моррин вынул из полы пиджака письмо и протянул Эдуарду. Страх отступил, но слова все же не сразу удалось произнести без дрожи.
— Я по поручению отца, мистер Грейвич. Он просил передать вам это послание для капитана “Пилигрима”. Сожалею, что нарушил ваше уединение, боялся, что не успею вас застать.
Светские манеры, учитывая обстоятельства, могли быть восприняты, как каламбур, однако умение владеть собой неплохо прививалось молодым людям из благородных семей. И, принимая из рук Джона конверт, Эдуард выглядел уже почти бесстрастным, несмотря на все еще обнажённый торс и пылающее лицо. Моррин же в то мгновение был олицетворением кротости и исполнительности, приличных для посыльного. На деле же юноша просто не знал, что следовало сказать в подобных обстоятельствах.
Эдуард внимательно рассмотрел послание и, подозвав слугу, передал ему лошадь. Затем посмотрел на Джона.
— Благодарю, передайте отцу, что я все сделаю, — и прежде, чем направиться по холму вверх, бросил быстро и нервно. — И будьте благоразумны, назад выходите через ворота.
Указав жестом направление, Грейвич пошёл прочь, но не преодолел и десяти шагов, как замер, когда в спину ему ударили слова:
— Сэр, я вам очень признателен. Вы спасли мою жизнь.