И гильотины мало (СИ)

— В котором я принимал участие, — слова юноши, судя по всему, желавшего во что бы то ни стало повесить на себя обвинение, заставили Грейвича на мгновение прикрыть глаза, однако он немедленно взял себя в руки и продолжил, глядя на Фелпса.
— Я прошу милосердия для Белфаста, офицер. Эти люди невиновны, вы знаете это не хуже меня. Я… Мы. Мы готовы понести всю тяжесть наказания.
Быть может, Фелпсу лишь показалось, но в это мгновение тот, кого Грейвич назвал Джоном, едва заметно прижался к нему плечом.
Более невообразимой ситуации и представить себе было немыслимо. Совсем недавно Фелпс думал о том, что этот человек повинен в той жестокости, которую солдат вынуждают применять к горожанам. И вот теперь он стоит здесь и предлагает себя. И ведь знает, не может не знать, что его ждёт смерть. Лейтенант, все еще сжимая в ладони пистолет, поколебавшись секунду, отвел обе руки за спину и выпрямился как на плацу.
— Что ж… Я готов принять ваше предложение, сэр.
На Фелпса воззрели две пары голубых и чёрных глаз, и он почувствовал, что, если бы солгал, немедленно оказался бы испепелен.
— Дайте слово, что ни один ирландец больше не пострадает, — в голосе Грейвича в эту секунду звучало едва ли не королевское величие. Фелпс расправил плечи, как будто вновь приносил клятву верности королю.
— Я даю вам слово чести, сэр.
========== Завтра настанет ==========
8 мая, 1801 год
— Простите, сэр. У нас приказ никого не пускать, — солдат, прижимая к груди ружье, с откровенным подозрением смотрел на невысокого бледного человека в чёрном котелке и пенсне. После событий, что потрясли Белфаст в последние дни, ему, должно быть, ни один ирландец не внушал доверия, что уж говорить, о том, кто пытался попасть в тюрьму.
Доктор Джонсон со вздохом снял свою шляпу и посмотрел на солдата, щурясь и морщась: лучи заходящего солнца били ему прямо в лицо.
— Что ж, быть может, вы позовете того, кто этот приказ отдал? — в ладони доктора блеснули несколько монет, которые он протянул стоявшему на страже англичанину. - Я прошу вас.
Вид серебра несколько поубавил решимости в лице солдата, он бросил быстрый взгляд на стоявшего рядом такого же часового, поколебавшись одно лишь мгновение, взял деньги и шагнул в арку за своей спиной.
Патрик Джонсон не любил красный цвет, с тех пор, как пятнадцать лет назад похоронил дочерей, умерших от оспы. Кровопускание, которое медицина того времени считала спасительным при подобных болезнях, навсегда оставило в его памяти свой след красного цвета, такой отчетливый на бледной детской коже. Все эти годы, всецело посвящая себя врачеванию горожан, доктор Джонсон тщательно скрывал, сколь невыносим был для него вид крови. Но эта неприязнь всколыхнулась с невиданной прежде силой, когда в Белфасте появились англичане. Их мундиры наводнили улицы, рассредоточились по городу, как кровавые реки, и некуда было от них скрыться. Потакать собственным чувствам означало бы расписаться в своей несостоятельности как врача, и доктор Джонсон, сжимая зубы, продолжал выполнять свой долг. Болезни, ранения и увечья, особенно частые в год последнего мятежа, слились в огромную нескончаемую лавину грязи, крови и боли, и, быть может, если бы не меценатство Эдуарда Грейвича, у Джонсона уже опустились бы руки.
Теперь, оглядываясь на последние события, можно было лишь гадать, каким образом им случилось дойти до подобного исхода. Джонсон, оставив Мэгги Шоннен с детьми в Гэлоуне, незамедлительно вернулся в Белфаст, с мрачной уверенностью предчувствуя, что, должно быть, самого Падди в живых он уже не застанет. Однако на деле все оказалось ещё чудовищнее. Падди, хоть и искалеченный поркой, всё же был жив и даже сумел добраться до “Зелёного дола”, разумно надеясь, что, если доктор вернётся в Белфаст, то приедет именно туда. Обрабатывая иссеченную спину Шоннена, Джонсон и узнал, какой ценой была дарована жизнь и свобода самому Падди и тем из горожан, кто успел избежать виселицы. И это было немыслимо.
Нет, в том, что Эдуард и Джон — люди отважные и благородные, Джонсон не сомневался ни секунды. Именно поэтому и терзал его неизбежный вопрос. О какой справедливости этого мира и его создателя могла идти речь, если на высший алтарь должны были лечь жизни таких людей? Джонсон провел без сна почти два дня, однако усталость его отступила перед решимостью немедленно предпринять хоть что-то. Солнце клонилось к закату, Джон и Эдуард были взяты под стражу в полдень, а значит, каждый час промедления приближал их к смерти. Доктор не знал этого наверняка, но всё же предчувствовал, что казнь должна была состояться на рассвете.
 
Что ж, по крайней мере солдаты у стен тюрьмы оказались сговорчивыми. Это был добрый знак, хоть и оставалось неясным, что скажет командир. Да и сам Джонсон не представлял себе, каким образом сумеет помочь своим английским друзьям. Но бездействие казалось ему страшнейшим преступлением.
Вскорости солдат, принявший от доктора серебро, вернулся, а за ним из арки вышел молодой лейтенант.
— Вот этот человек, сэр, — солдат занял свой пост, оставив командира вести переговоры с визитером.
Джонсон хорошо помнил молодого человека, воззревшего теперь на него. Именно этот офицер не так давно сопровождал его в камеру к Эдуарду.
— Здравствуйте, офицер. Я доктор Патрик Джонсон…
— Я помню вас, — голос англичанина звучал нервно и нетерпеливо, однако манеры оставались безупречными: чуть коснувшись пальцами треуголки, офицер коротко поклонился. - Лейтенант Коллин Фелпс, к вашим услугам.
— Я хотел бы узнать о судьбе ваших заключенных, — не было нужны упоминать имена, ибо после ареста Джона и Эдуарда все прочие узники были отпущены. Лейтенант Фелпс поджал губы, лицо его стало совершенно нечитаемым.
— Арестованные приговорены к казни через повешение завтра, в шесть утра.
Чрезвычайно горько было осознавать свою правоту в эту секунду. Джонсон крепче сжал шляпу в руках.
— Я могу их видеть?
Теперь в глазах англичанина появилось сомнение. Было ли дело в недоверии к ирландцу или лишь в выполнении своего долга, Джонсон не спешил о том судить, однако что-то ему подсказывало, что этот молодой лейтенант не откажет ему в просьбе.
— Сэр, если завтра их ждёт казнь, неужели вы не позволите им последнюю встречу с другом? Я готов поклясться, что не имею дурного умысла…
— Нет нужды, доктор, - нечто странное, отдалённо напоминающее горечь, промелькнуло в лице Фелпса. - У меня уже есть слово мистера Грейвича.
И через долгое напряжённое мгновение англичанин добавил:
— Следуйте за мной.
Тюрьма и прежде не была приветливым местом, теперь же, после пожара, она выглядела зловеще. Обгорелые стены, решетки словно двери в преисподнюю, чёрная копоть повсюду. Следуя за Фелпсом, доктор миновал первый этаж, взгляд его, однако, остановился на развороченной взрывом решетке, и Джонсон вздрогнул. Страшно было подумать, что именно на этом месте погиб Ронан Броди. Глупый отважный мальчик.
Фелпс вывел доктора на второй этаж и провел его мимо решеток, к массивной двери, на первый взгляд совершенно не пострадавшей от пожара. Часового перед дверью не было, лейтенант снял с пояса тяжёлый ключ и повернул его в замке. За дверью оказалось небольшое помещение, обставленное так, что сомнений не оставалось: прежде здесь пребывали не узники. Кровать у стены, письменный стол, стулья, камин с книгами на полке. И окно, узкое, но без решёток. Войдя внутрь, Джонсон запоздало понял, что это, должно быть, прежде был кабинет начальника тюрьмы. Каким чудом этому помещению случилось не пострадать в пожаре? Этот вопрос всплыл в сознании доктора вместе с непониманием, почему его привели именно сюда, а в следующую секунду он увидел Эдуарда. Тот стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел в окно. На звук открывшейся двери он обернулся и, увидев Джонсона, охнул в изумлении.
 
— Доктор! - голос Джона прозвучал сбоку, и, повернувшись, Джонсон увидел того около камина, с книгой в руке.