И гильотины мало (СИ)

Юноша, должно быть, полагал, что Грейвич намеревался силой захватить весь город. Что ж, его следовало разубедить немедленно, и Эдуард уже готов был это сделать. Однако в то же мгновение за эшафотом раздался звук стучавших о землю копыт. А затем чёрная тень вылетела из переулка и, миновав деревянный настил виселицы, замерла прямо между Эдуардом и лейтенантом. Сердце Грейвича пропустило один удар, а Джон, натянув поводья, вскинул ружье и направил его прямо на Фелпса.
— Боюсь, это вы ошибаетесь, сэр, — голос возлюбленного обрушился на Эдуарда лавиной, раскрывая истинный смысл происходящего теперь действа, а Моррин лишь тряхнул головой, не отрывая взгляда от застывшего у него под прицелом лейтенанта. — Он не один.
========== Слова и честь ==========
8 мая, 1801 год
Полдень
Маленький Жан Пуатье был горазд на выдумки и шалости. Мягкое поощрение бабушки и дедушки, души не чаявших в милом озорнике, способствовало тому, что мальчик использовал всю свою фантазию для забавных проделок. В доме Пуатье часто бывали самые разные гости, среди них особняком стояла старинная приятельница мадам Пуатье, баронесса Лерош. Дама в годах, чопорная и очень строгая в вопросах этикета, баронесса гордилась тем, что в любых обстоятельствах была способна держать лицо. И маленький Жан, впервые оказавшийся пред очами мадам Лерош, которая снисходительно потрепала “милое создание” по щеке, отметив, что для шести лет мальчик необычайно высок, принял первое в жизни серьезное решение непременно вывести гостью из себя.
О схватке этих двух колоссов упрямства можно было бы складывать легенды. Что только ни предпринимал Жан для осуществления своей цели: подбрасывал баронессе лягушек в чай, пускал на платье пауков, выливал в туфли чернила, выл из-за занавески как привидение, врывался в дом верхом на собаке и кричал о нападении страшных варваров. Ничто не помогало, мадам Лерош лишь сдержанно улыбалась, глядя на мальчика с абсолютным превосходством. Увы, Жан не мог знать, что баронессе довелось воспитать в своём доме четверых сыновей и уже с полдюжины внуков, поэтому никакие детские проделки не могли быть для неё новыми и внезапными.
И все же она проиграла. По собственной неосторожности, уже когда Жан почти решился на то, чтобы оставить все попытки вывести баронессу из себя. У мальчика была любимая собака, та самая, верхом на которой он как-то ворвался в дом с воинственным улюлюканьем. Случилось этой собаке ощениться совершенно беспородным потомством, щенки, однако, оказались очень смышлеными и крепкими: не успели супруги Пуатье и задуматься о том, что с ними делать, а малыши уже вовсю бегали по двору и совали любопытные носы в двери хозяйского дома. Один из четвёрки, самый лохматый, неказистый, но и самый бесстрашный, особенно полюбился Жану, и мальчик притащил его в дом. Случилось это именно в тот момент, когда чету Пуатье посетила баронесса Лерош. Увидев в руках Жана лохматое, грязно-серое недоразумение, гостья хмыкнула и сказала ничего не значащим тоном, что, по её мнению, такой помет следовало утопить сразу после рождения, иначе породистая сука так и будет приносить негодных щенков. Думала ли она, к чему могли привести её слова? Уже через несколько минут в доме раздался дикий визг служанки и няни маленького Пуатье. Оказалось, Жан, покрепче перехватив щенка, полез вместе с ним из окна второго этажа на крышу. Вокруг дома немедленно забегали люди, Антуан Пуатье впервые в жизни пригрозил внуку поркой, если тот немедленно не спустится, мадам Пуатье рыдала и умоляла о том же, а Жан, цепляясь за черепичный скат, кричал в ответ, что если кто-то задумал утопить щенка, то пусть делает это вместе с ним. И в это мгновение баронесса Лерош, наблюдавшая сию душераздирающую картину, лишилась чувств там же, где стояла.
Жану было слишком мало лет, чтобы помнить все детали того происшествия. В памяти сохранилась лишь бесконечная решимость стоять за своего любимца до конца. И теперь, много лет спустя, оказавшись на линии огня между Эдуардом и английским лейтенантом, сердце молодого Джона Моррина переполняли те же чувства. По счастью, держа на мушке ружья лейтенанта, Джон не мог обернуться и посмотреть на своего возлюбленного: кто знает, какие именно страсти теперь должны были бушевать в душе Грейвича.
 
Джону хватило нескольких секунд, чтобы спешиться и, отпустив лошадь, удобнее перехватить ружье. Забавно было наблюдать за тем, как изменился в лице лейтенант. Продолжая держать на прицеле Эдуарда, он пытался следить взглядом и за ним, и за Моррином, и явно ощущалось, что уверенность его уже не была столь крепка.
— Что ты делаешь? — голос Эдуарда прозвучал совсем рядом, и Джон, не поворачивая головы, почувствовал прикосновение плеча возлюбленного к своему. - Ты сказал, что уедешь.
— Я солгал, — не место и не время было для подобных разговоров, но лучшего у них могло уже и не случиться. Джон на мгновение отвел взгляд от прицела, успев оценить, сколь напряжённым было лицо Эдуарда. Без сомнений, подобного он не ожидал, а ведь следовало бы.
— Прикажите вашим людям опустить оружие, лейтенант, — Эдуард теперь смотрел прямо, продолжая держать на мушке сержанта на эшафоте. - Мы здесь не для того, чтобы устраивать бойню. Я хочу предложить обмен.
***
Лейтенант Фелпс был обескуражен. Всего за какие-то короткие несколько минут мир вокруг него перевернулся с ног на голову. Едва успев отбросить мысли о том, что еще немалому числу горожан предстоит заплатить за неповиновение, внезапно он сам оказался под прицелом. И под чьим? Эти двое ворвались в город словно освободители, уверенные в успехе своего замысла, однако, ничем не подкрепленном. Того, что помешал казни ирландца, Фелпс узнал сразу, это был тот самый англичанин, которого приказал арестовать Льюис, и можно было лишь поразиться самонадеянности этого человека. Кем был второй, лейтенант понятия не имел, однако своим поступком он только что подписал себе приговор.
— Я хочу предложить обмен.
Эти слова заставили Фелпса остановить на несколько мгновений свои быстро проносящиеся мысли. Что именно понималось под обменом? Хотя, что бы ни было, это явно оказалось бы предпочтительнее напрасного кровопролития. Долго колебаться лейтенант Фелпс не привык.
— Опустить оружие, - его голос грянул приказом над площадью, и через секунду тот десяток солдат, что собрался здесь, послушно опустил ружья. Выждав небольшую паузу, и сам Фелпс отвел руку с пистолетом в сторону, не спеша, однако, совсем снимать палец с курка. Грейвич и его спутник коротко переглянулись и, также опустив оружие, медленно направились в сторону лейтенанта. Фелпс сделал им навстречу несколько шагов, в итоге они остановились в нескольких футах друг от друга.
— Я слушаю. О каком обмене речь? — это было совершенно необдуманно, вести переговоры с преступниками без одобрения сэра Ричарда, однако Фелпс отбросил эту мысль. Его направляло любопытство и желание понять, что двигало этими отчаянными людьми, внезапно вернувшимися туда, где их несомненно должны были арестовать.
Эдуард Грейвич вскинул голову и заговорил негромко и уверенно.
— Я требую освободить горожан и не преследовать их более по подозрению в мятеже. Эти люди невиновны. Взамен я предлагаю вам того, на ком лежит вся полнота вины за побег, взрыв и убийство начальника тюрьмы. Себя.
Не успел Фелпс убедиться, что собственные уши его не обманывали, как спутник Грейвича добавил коротко:
— Нас.
— Нет, Джон, — Грейвич выдохнул это, не скрывая гнева, но молодой человек, стоявший с ним рядом, лишь качнул головой.
 
— Я сейчас подстрелю одного из солдат, и меня все равно схватят. Не трудись, я не уеду.
— Вы хотите сдаться? Чтобы мы отпустили ирландцев? — эта мысль все же смогла оформиться в сознании Фелпса, хоть короткое препирательство стоявших перед ним мужчин и отвлекло его от главного. Это было немыслимо, расскажи о подобном кто-нибудь — и Коллин Фелпс первым поднял бы шутника на смех.
— Полагаю, подобный обмен должен быть для вас вполне равноценен, офицер. Я обвиняюсь в государственной измене и содомии, именно ради меня и был устроен побег и взрыв…