И гильотины мало (СИ)

Двадцать восемь… Двадцать девять… Тридцать. Все, кончено. Лейтенант тронулся с места и подошел к Уоррену, вытиравшему пот с лица.
— Сержант Уоррен, — Фелпс дождался, пока тот повернётся к нему, меж тем все свое внимание сосредоточив на исполосованной спине ирландца. — Подготовьте этого человека к казни. Приказываю повесить его немедленно.
Главным достоинством сержанта Уоррена было его безупречное подчинение приказам. Но даже для этого вышколенного солдата оказалось неясным подобное решение командования. По счастью, Уоррен не стал задавать лишних вопросов, ибо Фелпс понимал, что у него и самого не было на них ответов. Лейтенант молча наблюдал за тем, как освобождённый от цепей ирландец медленно оседает на колени, однако ему удивительным образом хватило сил не упасть на землю. Смотреть, как несчастного Падди Шоннена поднимают на эшафот и готовят верёвку из пеньки, Фелпс не желал, поэтому, уверенный, что приказ будет исполнен, он развернулся и зашагал к зданию казармы. Все его сознание малодушно вопило, и отчетливее всего ощущал он желание никогда больше не видеть ни одного ирландца.
В это мгновение за его спиной прозвучал выстрел.
***
— Полагаешь, тебе удастся? — Джон выглянул из-за ствола дерева, держа наготове ружье. Если бы Белфаст был средневековой крепостью, вражеская армия захватила бы его быстрее, чем за час: такого числа ворот, арок и прочих возможностей въехать в город сложно было себе вообразить. И это было на руку беглецам, вот только постоянно снующие взад и вперёд солдаты портили весь план.
Эдуард перехватил поудобнее свое ружье и тоже выглянул из-за тополя, за которым они притаились.
— Я лишь надеюсь, что тот, кто принял командование вместо Льюиса, более склонен к дипломатии. Если удача будет благоволить мне…
Джон невесело усмехнулся, закусив губу, и ничего не ответил. Всю дорогу до Белфаста им только и оставалось, что уповать на удачу, иначе едва ли можно было объяснить, каким чудом они смогли избежать столкновения с отрядом, отправленным на поиски беглецов. Что могло быть глупее, чем попасть под пули солдат, когда держишь путь в сердце их логова? Но им повезло, то ли отряд отозвали назад в Белфаст, то ли они с ним разминулись. И теперь, по замыслу Эдуарда, у стен города им предстояло проститься навеки.
Грейвич перепроверил свой арсенал, перебросил через плечо ружье и повернулся к Джону. Каким несчастным и потерянным казался возлюбленный в эту секунду, лишь яркая искра решимости, дрожащая в синеве его глаз, выдавала готовность Эдуарда совершить задуманное. Моррин с трудом удержался, чтобы не прижать любимого к груди.
— Я должен попасть в город, минуя солдат. Прикроешь меня?
— Конечно, — взгляд Джона блуждал по земле в поисках чего-нибудь мало-мальски занятного. — Не зря же ты взял меня с собой.
Этот короткий, едва ли не равнодушный диалог был логичнейшим финалом всего их пути. В дороге они почти не разговаривали, во время короткой ночевки молчали тем упорнее, чем сильнее прижимались друг к другу, стремясь продлить и задержать это ощущение. Оба понимали, что повториться этому при таких обстоятельствах уже не суждено. Джон же молчал по своему собственному разумению: слишком хорошо знал его возлюбленный, и риск, что план Моррина раскроется, был чрезвычайно велик.
Эдуард все же шагнул к любимому и притянул его за плечи к себе. Пристальный взгляд голубых глаз заставил Джона вздрогнуть.
— Если найдёшь в себе силы, прости меня. Передай отцу мою любовь. Проживи счастливую жизнь, Джон…
— Боже, замолчи! — чувствуя, как непрошеные слезы уже готовы прорваться наружу, Джон подался вперед и рвано поцеловал Эдуарда, после чего с силой оттолкнул от себя. - Делай, что задумал, раз таково твоё решение. Ступай.
Говоря это, себя Джон ненавидел больше, чем Эдуарда. Тот посмотрел на возлюбленного с горечью и проклятым, милосердным, таким свойственным ему пониманием, взял лошадь под уздцы и вышел из тени деревьев. На дороге он обернулся.
— Уезжай, как только я скроюсь.
Джон держал ружье наготове, провожая через прицел фигуру возлюбленного, когда тот въехал под арку. Первым его порывом было взвыть от досады, но он сдержался. Вместо этого, сквозь слезы глядя на вновь опустевшую дорогу перед городом, Джон улыбнулся - нагло, дерзко, воинственно
 
— Прости, любовь моя. Но это решать не тебе.
Вскочив в седло, Джон дернул поводья и направил коня также под тенью деревьев вдоль стены, туда, где скрывались старые городские ворота.
***
Эдуард дважды готов был обернуться прежде, чем въехал под арку. И лишь огромным усилием воли сумел себя удержать, ибо понимал: обернётся - и уже не сможет продолжить движение вперёд. Решение, принятое в угоду собственному чувству долга и справедливости, выжигало его изнутри. Как он мог, втянув во все это Джона, свое сердце, своего любимого, теперь оставить его? И мог ли он принять иное решение?
Грейвич ехал вперёд, готовый стрелять в любое красное пятно у себя на пути, в это мгновение ему было все равно, сколько английских жизней придётся отнять прежде, чем он доберётся до площади. Исходя из того, что поведал им доктор Джонсон, именно на площади и происходили теперь самые страшные деяния красных мундиров. И там же Эдуард мог их остановить.
Перед выездом на площадь он остановил лошадь и прежде бросил взгляд вперёд из-за угла. Картина, представшая его глазам, заставила его вздрогнуть. Столбы со следами крови на дереве и камне, люди, закованные в колодки; мимо прошли двое солдат, волоча под руки избитого, совсем молодого парня. А прямо в центре эшафот и два человека, висящие в петлях. Те самые несчастные, у которых солдаты нашли ружье. Эдуард как завороженный смотрел на два закоченевших тела, и не сразу его вниманию открылось, что к эшафоту подводили новую жертву. Когда же из-за спины рослого сержанта показалась прихрамывающая фигура рыжеволосого ирландца в пропитанной кровью рубахе, у Грейвича потемнело в глазах. Падди Шоннен, верный друг и соратник, действительно был ещё жив, однако судьба вот-вот собиралась оборвать нить его существования накинутой на шею петлёй.
Эдуард снял с плеча ружье и прицелился. На охоте ему доводилось попадать в цель с куда большего расстояния, а Джон преуспел в этом и того больше. Ох, Джон…
Сержант набросил петлю на шею Шоннена и шагнул в сторону, готовый выбить бочку у того из-под ног, и тогда Эдуард выстрелил. Пуля, преодолев за короткое мгновение расстояние от ружейного дула до цели, перебила веревку в ту же секунду, как выбитая из-под ног Шоннена бочка заставила её натянуться. Ирландец упал на деревянный настил со стоном, переходящим в глухой кашель.
Не дав англичанам опомниться, Эдуард отшвырнул сослужившее службу ружье и пришпорил лошадь. Пистолет в его руке немедленно оказался направлен дулом на сержанта, уже схватившегося за свое ружье. Глаза всех солдат, находившихся на площади, устремились на Грейвича, он же смотрел лишь на того, кого держал на мушке.
— Вы совершаете ошибку, сэр, — звонкий, совсем молодой, но уверенный голос прозвучал откуда-то слева, и Эдуард, не опуская пистолет, бросил взгляд вбок. Там стоял молодой человек в мундире с нашивками лейтенанта, в руке его также находился пистолет, и нацелен он был на самого Эдуарда. Вся площадь замерла, наблюдая за разворачивающейся там драмой, солдаты, не рискуя приближаться, поднимали ружья, готовые в любой момент убить того, кто посмел противостоять им.
Шоннен, не успевший подняться на ноги, всмотрелся в своего спасителя и с ужасом узнал в нем Эдуарда. Тот старался избегать встречи с ирландцем взглядом, дабы не причинить тому еще больших бед. Хотя что могло быть хуже петли на шее?
 
Лейтенант шагнул вперед, навстречу всаднику, которого продолжал держать на мушке. Эдуард, также не опуская пистолет, спрыгнул с лошади и не глядя ударил её по крупу. Животное встало на дыбы и помчалось вон с площади.
— Сэр, замысел ваш обречён на провал, — голос Фелпса звучал негромко, будто успокаивающе. — Что вы один можете сделать против армии?