И гильотины мало (СИ)

Джон уже готов был высказать предположение, что, быть может, удача на их стороне, как вдруг сзади отчетливо послышался скрип и стук копыт. Слишком смелыми оказались надежды Моррина. Едва успев скрыться в тени деревьев, Джон и Эдуард замерли, удерживая лошадей на месте и всматриваясь в том направлении, откуда исходил шум. Вскоре из-за поворота показалась повозка, запряженная двумя лошадьми. Кучер подгонял их длинной хворостиной, и экипаж двигался быстро, так что ждать всадникам пришлось бы не долго. Поравнявшись с тем местом, где они скрывались, кучер прикрикнул на лошадей, и в это мгновение Джон и Эдуард переглянулись, не веря своим ушам. Всмотревшись в фигуру на облучке, всю в черном, они убедились, что слух их не обманул.
— Доктор! Доктор Джонсон! — повозка резко остановилась, едва до кучера долетели окрики. Спрыгнув с облучка, он всмотрелся в скакавших следом всадников, и, охнув, пошел им навстречу.
— Мистер Грейвич! Мистер Моррин! Вы живы, хвала Всевышнему!
Джон и Эдуард, спрыгнув с коней, горячо пожали доктору руку. Радости их не было предела, однако такая встреча тут же породила вопросы.
— Что вы делаете здесь? Почему покинули Белфаст? — видя, как немедленно помрачнел Джонсон, Эдуард и Джон коротко переглянулись.
— Ох, сэр… — доктор снял с головы шляпу и вытер мокрый лоб платком. — Боюсь, напрасно мы роптали на Гарри Льюиса. По всему Белфасту теперь проводят допросы и обыски. О’Брайана и его брата повесили лишь за то, что в их трактире нашли ружьё. Без суда и прочих процедур. Пытаются выведать что-нибудь о вас и остальных беглецах.
Джон, не веря своим ушам, посмотрел на Эдуарда и увидел, как тот побледнел.
— С вами ничего не сделали, доктор?
— Со мной-то нет, не успели. А вот… — Джонсон замолчал, поджав губы, затем обернулся к повозке и махнул на неё рукой.
Только теперь Джон понял, что в ней, среди больших тканевых тюков, сидела женщина и двое жмущихся к ней детей. И едва бросив взгляд на их лица, Моррин с трудом устоял на ногах. Нет, этого не могло быть…
— Миссис Шоннен? — к повозке шагнул Эдуард, голос его звучал тихо и почти растерянно.
Мэгги Шоннен вздрогнула, услышав свое имя, и подняла глаза на Грейвича. Теперь было очевидно, что она очень долго плакала, лицо её было красным, влажным, измученным. Увидев перед собой Джона и Эдуарда, она сперва обомлела, а затем вновь разрыдалась, тихо и горько. У Джона не хватало духу спросить, что случилось, но этого и не потребовалось.
— Его забрали! Забрали моего Падди, — женщина всхлипнула, вытирая лицо передником, и, подняв глаза, посмотрела на Эдуарда с откровенной болью. — Из-за вас забрали. Будьте вы прокляты…
========== Ведаю, что творю ==========
8 мая, 1801 год
Полдень
Когда сержанту Уоррену было тринадцать лет, он крепко усвоил два правила жизни: не злить загнанную в угол собаку и не показывать, что больно. Относительно первого правила он сделал выводы сам, когда гонял с мальчишками приблудившуюся дворнягу, с виду совершенно безобидную. Однако, оказавшись зажатой между толпой детей и стеной старого сарая, псина внезапно оскалилась и бросилась на того, кто оказался ближе всех, и это был Дэн Уоррен. Следы от укусов зажили быстро, а вот урок мальчик усвоил на всю жизнь.
Со вторым правилом было иначе. Отец, предпочитавший вместо работы обнимать бутылку и девок из таверны, не гнушался поднять руку и на жену, и на Дэна. Пока был маленький, мальчишка прятался от побоев и плакал, когда же стал старше, набрался смелости и ответил. Ударить отца в лицо не вышло, роста не хватило, а тот смерил сына хмельным взглядом и, схватив на шиворот, швырнул на лавку. Дэн закусил губу почти до крови, когда ему на спину обрушился первый удар ремня. Он терпел, глотая про себя слезы, и не издал ни звука, пока экзекуция не кончилась. Решив, что с парня довольно, отец дождался, пока тот поднимется на ноги, и произнес едва ли не с гордостью:
— Славно держался.
Пожалуй, это было единственное, чему отец успел научить Дэна. Прошло три года, и мальчик остался единственным мужчиной в семье: заплутав после очередной попойки, старший Уоррен упал в сугроб и уже более не поднялся. Мать как раз только разрешилась от бремени, родив Дэну крошку-сестрёнку, и мальчику пришлось работать где придётся. Вместе с матерью-швеёй ему удавалось заработать достаточно, чтобы прокормить семью. После работы Дэна частенько зазывали в таверну, и там он ни в чем себе не отказывал, порой являясь домой, едва держась на ногах. Вскорости Уоррен осознал, в очередной раз еле поднявшись с пола, где накануне заснул, что он превращается в своего отца. И это решило его судьбу. В тот же год он и стал рекрутом.
 
Армия давала Уоррену многое. Регулярное жалование он отсылал домой матери, дисциплина позволяла не скатиться туда, где в итоге оказался папаша, а сила и выдержка, закаленные годами жизни с пьяницей, позволили быстро выйти в сержанты. И все было превосходно, пока их не расквартировали в Белфасте.
Сержант Уоррен вопросов не задавал, а молча исполнял приказы и того же требовал от тех, кто ему подчинялся. Дерзкое нападение на тюрьму, пожар и убийство начальника Льюиса мало чем его поразили, а последовавшие затем гонения ирландцев, которых потребовал сэр Ричард Гластон, были лишь очередным приказом. И все же, проходя через площадь, которая превратилась в место расправы над непокорными горожанами, сержант чувствовал в воздухе, вместе с запахом крови и смерти, отчетливый намёк на безысходность. На второпях сколоченной виселице уже болтались двое вздернутых бедолаг, рядом в колодках сидел ещё один избитый, худой, скрюченный доходяга. Сержант Уоррен подошёл к столбу, к которому был за поднятые руки прикован человек, и остановился за его спиной.
Тот, кто изобрёл допрос, как искусство изматывания врага, пожалуй, был очень умным и в то же время глубоко больным человеком. Но, что ни говори, допрос чаще всего давал нужный результат, и на заданный вопрос находился нужный ответ. В Белфасте же все приобрело куда более страшный характер. У сэра Ричарда не было интереса к тому, что могли сказать ему ирландцы, он просто карал их за то, что произошло, и за то, что еще могло случиться. Солдаты врывались в дома, расстреливали собак и выволакивали на улицу мужчин под плач детей и крики женщин. Кто именно напал на тюрьму и куда отправились беглецы - вот два единственных вопроса, которые звучали из уст англичан, и, не получая ответа, солдаты просто били своих пленников до полусмерти. Некоторых забирали и кидали в камеры не до конца сгоревшего тюремного подземелья, и оказавшиеся там буквально задыхались от гари и копоти, витавших в воздухе.
Однако находились и те, кто открывал рот. Так один из схваченных, не выдержав десятого удара плетью, рассказал про Падди Шоннена и его связь с беглым англичанином. Это не облегчило участи доносчика, но дало сэру Ричарду новую цель. Следовало допросить Шоннена и выведать у него, куда направились беглецы. Но этот рыжий хромой ирландец оказался им не по зубам. Ни угрозы, ни побои не заставили его сказать хоть слово. Уоррену поступил приказ схватить и его жену, дабы разговорить упрямца, вот только, явившись в дом к Шоннену, солдаты обнаружили его спешно покинутым, ни жены, ни детей Шоннена внутри не оказалось. Это привело сэра Ричарда в ярость, и он приказал высечь ирландца на площади, в назидание горожанам. В качестве палача был выбрал сержант Уоррен.
Сбросив на землю свой красный мундир, англичанин вытянул руку, примеряясь к плети, зажатой в ладони. Шоннен стоял перед ним прямо, с поднятыми, прикованными к столбу руками, и хоть Уоррен не видел его лица, не трудно было догадаться, что ни единым мускулом ирландец не показал бы своей боли. Это вызывало уважение, но сержант немедленно отбросил от себя эту мысль. В его службе подобные чувства были слишком большой роскошью. Есть приказ - исполняй и не спрашивай, за это тебе платят. Вот только впервые за долгое время Уоррен почувствовал, что снова пытается дразнить собаку. И рано или поздно она оскалится.