И гильотины мало (СИ)
— Ни с места.
Медленно, выверяя каждый шаг, Льюис подходил к ним, на его губах играла победоносная дикая усмешка.
— Нет, петля для вас слишком мягкое наказание. Каждый будет четвертован, распят и лишь потом повешен, в назидание другим. Начнём с ваших калек… — поровнявшись с Броди, лежавшим на полу вниз лицом, Льюис с омерзением пнул его. — Именем короля Георга и святой земли английской.
Джон протянул руку к сюртуку Эдуарда и сжал чёрную ткань между пальцев. Наивно, должно быть, самонадеянно, но ведь он верил, что из этой передряги они тоже сумеют вырваться невредимыми. Как глупо…
Льюис готов был сделать ещё шаг вперёд. Он знал, что победа за ним, что все его замысли будут осуществлены. Поэтому уже не видел нужды смотреть под ноги. И в том оказалась его роковая ошибка.
Джон не отрываясь смотрел, как начальник тюрьмы морщится от боли и роняет пистолет, когда Броди, истекая кровью, вогнал кинжал ему в бедро, ибо выше дотянуться не мог. Повалив Льюиса на пол, окровавленными неслушающимися пальцами ирландец вскрыл рог с порохом и высыпал прямо на Льюиса. Тот застонал, протестуя и вырываясь, но сильный удар головы об пол тут же пресек его стенания.
— Уходите. Сейчас вернутся красные мундиры. Идите! — Броди, стоя на коленях, сплюнул на пол кровь и протянул руку к факелу, торчавшему из стены. — Дай.
Обращался он к Эдуарду, глядя прямо в глаза. Тот не шелохнулся: рассыпанный порох рядом с арсеналом оружия прекрасно давал понять, что именно задумал Броди. Лицо ирландца исказило мукой боли, он сглотнул, зажмурившись, и снова произнес, сбиваясь на хрип:
— Дай.
Это была последняя просьба умирающего, отказать в которой не смел бы никто. Взяв факел из рук Грейвича, Броди прислонился плечом к решетке. Уже совсем рядом звучали голоса солдат.
— Уходите, — Джон поймал последний, говоривший больше любых слов взгляд Броди, и они поспешили к выходу. Уилл О’Мур на ходу вытирал лицо от слез.
Когда же, в последний момент забравшись в повозку к остальным беглецам, они наконец тронулись с места, ушей Джона достиг страшный, внушающий ужас крик. И даже без знания ирландского не составило труда догадаться, о чем были последние слова Ронана Броди.
— Боже, храни Ирландию!
Секундная мёртвая тишина - и грянул взрыв.
========== Цена ==========
Май, 1801 год
— Капитан! Капитан, сэр! - мальчишка-юнга выскочил на корму и бросился к высокой фигуре, стоявшей у самого борта. - Условленный сигнал с берега, капитан. Должно быть, мистер О’Мэлли.
Капитан неспешно вынул изо рта трубку и, бросив на юнгу короткий взгляд, вновь повернулся к горизонту.
— Спустить шлюпку.
— Есть, капитан!
Мальчишка умчался, а старый ирландец, закрыв глаза, облегчённо вздохнул. Негоже было бывалому морскому волку показывать юнге, насколько неспокойно было у него на сердце до вести о сигнале.
В жизни капитана Мюррея было лишь две любимые женщины — Дева Мария и “Блудница”. Обеих он боготворил, обеим служил душой и телом, зная, что именно они берегут его и в бурю, и в штиль. Ещё будучи совсем молодым и отчаянным контрабандистом, Шеймус Мюррей усвоил главный закон любого моряка: чтобы тебя хранила богородица, береги своё судно. И Мюррею довелось не раз испытать на себе непреложность этой истины, пока он бороздил моря и уходил от погони, сначала матросом, потом старпомом. Спустя десять лет после первого выхода в море Шеймус Мюррей, прозванный среди контрабандистов Счастливчик Шеймус, собрал, наконец, достаточно золота, чтобы осуществить мечту и купить собственное судно.
“Блудница” покорила сердце ирландца с первого взгляда, и он, выкупая ее у прежнего владельца, поклялся беречь судно как собственную жизнь. Корабль и капитан обрели друг друга, и Мюррей, набирая команду, готов был пренебречь опытом в пользу верности. Каждый человек на его судне, от старпома до юнги, выполнял свои обязанности честно, берег “Блудницу” больше родной матери, зная, что, вверив жизнь ей и капитану, в час нужды покинут не будет, если сам не предаст.
Хью О’Мэлли был молод, однако, нанимаясь на “Блудницу” несколько лет назад, без лишних слов повыбивал зубы морякам старше, посмевшим усомниться в его пригодности. Маленький и крепкий, он дрался как дьявол, сверкая злыми чёрными глазищами, чем немедленно заслужил себе абсолютное уважение команды.
Капитан понял, что не прогадал со старпомом, уже в первом плавании. Шторм ли, склоки между матросами, торг с купцами, не желавшими платить лишнего, или необходимость объясниться с начальником порта о разрешении на товар, на О’Мэлли всегда можно было положиться. С менее надёжным человеком Мюррей, может, и поостерегся бы отправляться в плавание до Марселя, когда в воздухе пахло войной, но обошлось. Далее появилось очень выгодное дельце с шелком и специями, и “Блудница” взяла курс на юго-восток, к проливу Босфор, дабы привезти из Константинополя ценные товары. В Белфасте Мюррея знали хорошо, и слово свое он неизменно держал, поэтому вопрос о происхождении товара и возможная контрабанда мало беспокоили портовое начальство, тем более что, заместо общего налога, капитан щедро отсчитывал им мзду.
Однако, во время очередного плавания “Блудницы” в Османскую империю, в Ирландии грянули разительные перемены. В парламенте стали верховодить англичане, улицы Белфаста наводнили солдаты в красных мундирах, а налоги взлетели до небес. Когда же мистер О’Мэлли отправился на пристань, дабы свидеться с купцом, ожидавшим османские товары, в портовую таверну нагрянули английские солдаты. Не разбираясь в частностях, сержант приказал арестовывать всех, у кого не было бумаг за подписью нового начальника порта. У старпома “Блудницы” их, разумеется, не было, ведь судно только прибыло в Белфаст, но и спорить он не стал, дабы не привлекать к себе внимания и тем самым не навлечь беду на всю команду.
Узнав об аресте своего старпома, капитан Мюррей рассудил вполне здраво, что на все в жизни есть своя цена, была она и на свободу О’Мэлли. С тем он и отправился к начальнику тюрьмы, который, однако, оказался совершенно не сговорчив. Более того, пригрозил, что, если “Блудница” задержится в Белфасте, он найдёт причины для ареста и судна, и остальной команды.
Искушать судьбу Мюррей не стал, но напоследок, уже покидая тюрьму, посулил одному из стражников пять шиллингов, если тот проводит его в камеру к О’Мэлли. И стражник, помявшись, молча кивнул и сделал знак следовать за ним в подземелье. Условия содержания заключенных здесь были чудовищными, однако капитан Мюррей не был сентиментален, значение имел только старпом.
О’Мэлли держался бодро, к удовлетворению капитана, и присутствия духа не терял. Мюррей коротко описал ему разговор с начальником Льюисом и пообещал, что “Блудница” снимется с якоря и будет ждать ещё неделю в заливе прямо за городом; сигнал факелом с берега будет знаком для спуска шлюпки. Если до тех пор О’Мэлли не найдет способ выбраться из тюрьмы и бежать, команда уплывет в Дублин. Честно и открыто, старпому не на что было жаловаться: рисковать всеми ради одного не стал бы ни один капитан.
Срок ожидания подходил к концу, “Блуднице” предстояло встретить ещё два рассвета над Белфастом, прежде чем сняться с якоря, и капитан мрачнел: судя по всему, в этот раз удача О’Мэлли изменила. За этими мыслями и застал его державший ночную вахту матрос, сообщив, что над городом поднимается столб дыма и виднеется пламя пожара. Что могло случиться в Белфасте, от чего произошёл пожар в самом его центре? Мюррею было откровенно наплевать, но чутье подсказывало, что команде следовало подготовиться. И не прошло и часа, как юнга принёс добрую весть.
Капитан Мюррей вышел к правому борту и увидел, что на воду уже спустили шлюпку, и четверо матросов дружно гребут к берегу, а там, на маленькой песчаной насыпи, одинокая фигура продолжала размахивать факелом.
Ценой за преданность могла быть лишь ответная преданность. А капитан “Блудницы” всегда платил по счетам.
***
— Увидели! Шлюпка скоро причалит, надо спешить, - старпом “Блудницы” буквально скатился вниз в овраг, где укрылись от преследования беглецы.