И гильотины мало (СИ)

Джонсон управился быстро, они сели в седла и поехали к торговой площади, на северной стороне которой и располагалось мрачное трехэтажное здание тюрьмы. На площади всегда было людно, однако в это утро открытое пространство меж торговыми рядами просто кипело жизнью. Чтобы проехать к своей цели, Джон и доктор сбавили ход и пустили лошадей шагом. Мимо то и дело сновали женщины с корзинами, мужчины в пропитанных потом рубахах таскали тяжёлые тюки, бегали дети. Внезапно из толпы выскочил человек и, пятясь, едва не угодил Моррину под копыта, тот дернул коня за поводья, уворачиваясь, и в ту же секунду встретился глазами с молодым человеком, которого чуть не задавил.
Это был Броди. Потрепанный, с порванным у горла сюртуком, он спешил покинуть площадь и замер, осознав, кто перед ним. В лице его мелькнул ужас, Броди нырнул под голову лошади и бросился прочь.
— Стой! Броди, стой! — Джон хотел было спешиться и последовать за ним, но ирландца уже и след простыл. Бросив взгляд на Джонсона, Моррин увидел, что и тот растерянно смотрит туда, где скрылся Броди. В чем была причина столь внезапного бегства молодого ирландца? Возможно, он решил, что Эдуард раскрыл Джону подробности его визита в спальню Грейвича, и теперь страшился мести Моррина. Это было бы самое желанное в то мгновение объяснение.
— Скорее, доктор, — Джон вновь тронулся с места, и они поехали вперёд между торговых рядов.
Около тюрьмы толпа горожан стала ещё больше, из-за их спин виднелся выстроившийся в ряд отряд в красных мундирах, и стояли они лицом к толпе, словно ожидая нападения. Среди собравшихся слышались ропот и перешептывания, Джону, сидевшему верхом, было плохо слышно, о чем говорили люди, однако до его слуха все же долетели слова “англичанин” и “арестовали”. Очевидно, в тюрьму привезли нового арестанта. Джон поискал глазами высокую фигуру в черном сюртуке: должно быть, Эдуард был все еще здесь и его не пустили за кордон. И тут доктор Джонсон тронул Джона за плечо, указывая чуть правее, туда, где только что открылись ворота тюрьмы.
Сердце Джона, сделав нервный кувырок, забилось как бешеное, когда он увидел, что из толпы под конвоем вышел Эдуард. Двое стражников-ирландцев держали его под руки, солдаты немедленно взяли на прицел. Лицо Эдуарда было бледным и совершенно ничего не выражало, когда его толкнули ко входу в тюрьму, он дернулся и обернулся, выискивая кого-то в толпе. Джон понял, что возлюбленный, скорее всего, пытался различить именно его, однако стражник тут же пихнул Грейвича в спину, подталкивая вперёд. Моррин, еще не веря своим глазам, смотрел как замороженный на напряженную прямую спину Эдуарда, когда того подвели к человеку, только что показавшемуся из ворот.
— Льюис, — голос доктора, рискуя потонуть в гомоне толпы, достиг ушей Моррина, но тот и без подсказки догадался, кем был приземистый нескладный человек в грязного вида сюртуке.
— Эдуард Грейвич! — голос Льюиса грянул над толпой неожиданно торжественно, и люди притихли. Воистину, этот тип откровенно наслаждался своей ролью. Он говорил, глядя в лист бумаги, что держал в руках, однако Джон готов был поклясться, что речь свою он знал наизусть.
— Именем короля, вы арестованы за предательство британской короны, пособничество мятежникам и укрывательство их под своей крышей. А также, — Льюис сделал паузу и со значением посмотрел на слушавшую его толпу. — Согласно акту от тысяча пятьсот тридцать третьего года вы обвиняетесь в содомии и противоестественных деяниях; наказание за ваши преступления — казнь через повешение — свершится в Майский день.
По толпе прокатилась волна ужаса, кто-то даже присвистнул. Свернув листок, начальник тюрьмы посмотрел на Эдуарда, и в лице его мелькнуло злорадство.
— Увести.
— Нет! — Джон, не думая, что делает, слетел с лошади и бросился прорываться сквозь толпу, распихивая удивленных горожан и не обращая внимание на острую боль в плече. — Пустите! Разойдитесь! Эдуард!
— Нет, Джон! — сзади в Моррина вцепились две сильные руки, и доктор Джонсон повис на нем, удерживая за локти. — Тише, угомонись. Льюис только и ждёт подобного, вступишь в схватку с солдатами — и вы оба покойники.
 
Джон отчаянно вырывался, глядя вперед и пытаясь разглядеть за головами горожан фигуру арестанта. Стражники подвели его к воротам, в это же мгновение Эдуард исхитрился вновь обернуться, и Джон наконец пересекся с ним взглядом.
Мольба и предостережение мелькнули в синеве глаз Грейвича, еще одна секунда — и стражники завели его в ворота.
========== Последний человек ==========
Май, 1801 год
В год, когда силы французской революции взяли штурмом Бастилию, Джону Моррину было всего лишь восемь лет. По этой причине никаких отчетливых воспоминаний об этом у него не сохранилось, однако все последующие годы, наблюдая болезненные кровопускательные перемены в парижском обществе, Джон задавался вопросом, могли ли себе представить те, кто штурмовал Бастилию, чем это обернется? И какие же чувства переполняли тех, кто, верша историю, брал крепость в осаду?
Теперь же Джон мрачно рассматривал свой небогатый, разложенный на столе оружейный арсенал в виде шпаги, кинжала и дуэльного пистолета с монограммой “ЖЛ”, последним напоминании о неудавшемся покушении на генерала Мюрата, которое Моррин продолжал отчего-то возить с собой. Это был донельзя скудный военный запас, но в то мгновение Джон готов был броситься в атаку на тюрьму Белфаста и вовсе с пустыми руками. Лишь вчера Эдуарда арестовали по обвинению в предательстве и содомии, а казалось, что минуло целое столетие.
На стол перед юношей с уверенным стуком опустилась бутылка тёмного стекла, и в воздухе резко запахло виски. Падди Шоннен не тратил время на пустые ненужные слова, а предлагал поддержку на деле, так, как умел. Джон не колеблясь поднес бутылку ко рту и сделал глоток. Это было пойло, не сравнимое с тем прекрасным напитком, что предлагал ему Эдуард в своём поместье, но Моррин, сморгнув выступившие слезы, вновь поднес горлышко к губам, опаляя горло. После ареста Грейвича он на какое-то время утратил способность ясно мыслить и пришёл в себя лишь в доме Шоннена, куда его, без сомнений, привёл доктор Джонсон. Ирландцы быстро переговаривались, прикидывая свои дальнейшие действия, а Моррин сидел на диване, глядя прямо перед собой, и едва ли был способен разобрать хоть слово, может быть, потому что говорили они по-ирландски. Когда же Джонсон обратился к юноше с предложением вернуться в Зеленый дол, тот воспротивился этому самым решительным образом: сама мысль о том, чтобы удалиться от места заточения возлюбленного, повергла его в ужас. Однако доводы рассудка все же возымели действие. Лишь глупец стал бы спорить с тем, что строить план по спасению Эдуарда куда лучше вдали от английских солдат и соглядатаев Льюиса, которых в городе несомненно было без счету. К тому же оставаться в доме Шоннена означало бы подвергнуть опасности его жену и детей, поэтому Джон все же согласился вернуться в Зеленый дол в сопровождении Шоннена, который и слышать не хотел о том, чтобы оставить их в такую минуту. А вот доктор Джонсон остался в городе, силясь добиться свидания с Эдуардом, ибо английский джентельмен без сомнения имел право на защитника перед судом. Пусть приговор уже был объявлен и судейская процедура наверняка вылилась бы в простую формальность перед походом на эшафот, не допустить юриста к заключенному не мог даже такой человек, как Гарри Льюис.
Моррин и Шоннен ждали возвращения доктора всю ночь, вот уже и рассвет окрасил небо первыми солнечными лучами, а Джонсона все не было. В своём ожидании они не обмолвились и парой слов, однако понимали, что, несомненно, обоих гнетет одно и то же: не значило ли столь долгое отсутствие Джонсона, что и его заподозрили в пособничестве мятежникам и тоже бросили за решетку? Джон успокаивал себя, разглядывая выуженное из привезенных в Белфаст вещей оружие и представляя, как брызнет кровь и хрустнет шея, когда в его руки попадет Ронан Броди. Сомнений не оставалось, этот выродок продал Эдуарда начальнику тюрьмы, и страх, отразившийся в лице Броди, когда тот столкнулся в толпе с Джоном, был от того, что ирландец знал, какой приговор будет объявлен через несколько мгновений. Что с этого получал сам Броди, Джон не ведал и даже не желал предположить, все, о чем он мог думать, это о мести. Но лишь после того, как Эдуард окажется на свободе.