И гильотины мало (СИ)

Моррин застонал, зарываясь пальцами в светлые волосы любовника, когда тот коснулся губами его окаменевшей плоти. Эту ласку они ещё не успели испытать в своих страстных моментах близости, и всегда Джон, задумываясь об этом, полагал, что он будет первым, кто из них двоих решится на такой способ ублажения возлюбленного. Как же он ошибся…
Эдуард действовал осторожно, нерешительно, однако страсть и собственная томящаяся плоть подсказывали ему, что делать. Джон едва сдерживал себя, чтобы не притянуть к себе голову любимого силой и овладеть этим развратным ртом, оказавшимся способным и на праведные речи, и на поклонение похоти. Грейвич продолжал удивлять Джона, и с каждым разом в том все больше крепла вера, что даже смерть не заставила бы его отказаться от возлюбленного.
Стук в дверь заставил любовников вздрогнуть. Отдавшись страсти, они и впрямь позабыли, что в доме, кроме них, оставались люди.
— Мистер Грейвич, прибыл нарочный от Шоннена, говорит, срочно, — голос Джонсона глухо прозвучал из-за двери.
Им потребовалось несколько минут, чтобы привести себя в порядок и унять так и не нашедшую выхода страсть. Джон протянул руку и разгладил сбившийся платок на шее возлюбленного.
— Что ж, по крайней мере, доктор Джонсон не станет гадать, почему мы так неприлично счастливы в это утро, — и, приблизившись, он провел ладонью по бедру Эдуарда в откровенном обещании. — Ночью, любовь моя.
Позволив себе ещё одно мгновение нежного поцелуя, они покинули спальню и спустились в кабинет Джонсона.
Послание от Шоннена оказалось тревожным, хотя в последнее время иных они и не получали. Этим утром Падди Шоннен явился в парламент, дабы узнать о судьбе ходатайства в пользу заключенных, которое он составил вместе с Джонсоном и Грейвичем. Шоннен не сомневался, что резолюция по их делу если не освободит несчастных, то по крайней мере отменит назначенную казнь. Однако, пока Шоннен находился в здании парламента, туда явился Гарри Льюис. Сам этот факт казался подозрительным, начальник тюрьмы не имел обыкновения самолично ездить по делам куда бы то ни было, а всегда отправлял порученцев. Льюис объявил открыто, явно с тем, чтобы и Шоннен это услышал, что в деле о заключенных появились новые свидетельства, поэтому он просит лордов подождать с принятием решения по крайней мере до следующего дня. Само собой, связь с тюремным начальством была парламенту выгодна, поэтому лорды с готовностью на это согласились.
Эдуард, дочитав послание, сложил его в несколько раз и бросил на стол.
— Шоннен не смог узнать, что там за свидетельства обнаружились у Льюиса, но и так понятно, что ничего хорошего ждать не приходится, — Джон увидел, как Грейвич с досадой закусил губу. — Крыса канцелярская!
— Что бы там ни было, он со всей прямотой показывает, что миловать заключенных не намерен. Вопрос лишь в том, насколько парламент разделяет его взгляды, — Джонсон стоял, сложив руки на груди, при утреннем свете его волосы казались совсем седыми. — Сэр, надо ехать туда. До суда это дело не допустят, но, может быть, мы сможем повлиять на исход решения, пока оно ещё не принято.
Увы, все трое, стоявшие теперь в кабинете на втором этаже Зеленого дола, отчетливо понимали, что решение по безвинно брошенным за решётку ирландцам, скорее всего, уже принято, неспроста об их казни было объявлено заранее. Желал ли Льюис устрашить жителей Белфаста, опасаясь нового мятежа, или, быть может, у него были иные цели, однако лишь слепец не увидел бы, что в этом деле начальник тюрьмы к милости не склонен. И оставалось уповать, что лордам парламента здравомыслие ещё не изменило. Но прежде всего следовало узнать, что за козырь прятал в рукаве Льюис.
Эдуард, Джон и доктор Джонсон добрались до Белфаста верхом, и Джон, расслабляя завязку плаща на шее, отметил, что май ещё никогда не казался ему таким жарким и удушливым. Весенняя свежесть испарилась, будто все ее сосредоточение осталось под дубами Зелёного дола. Горожане, встретившиеся им по пути, бросали на всадников равнодушные, а порой мрачные взгляды; в воздухе витало нечто гнетущее, усыпляющее под стать погоде. Старая побитая дворняга едва не угодила под копыта лошади, на которой ехал Эдуард, и тот резко дернул за поводья, останавливаясь. В прошлый свой визит, пусть он и был омрачен пожаром в “Грейвич и Шоннен”, Джон чувствовал себя в Белфасте куда спокойнее.
 
Было решено, что к начальнику тюрьмы Эдуард отправится один, ни к чему было раскрывать ему личность Джона, к тому разговор двух англичан мог дать больше плодов, если бы при нем не присутствовал ирландец Джонсон. Исходя из того, что удастся выяснить у Льюиса, и строился бы дальнейший план. Миновав узкий переулок, они разъехались: Грейвич поехал в сторону здания тюрьмы, а Джон отправился с доктором Джонсоном к Шоннену.
Падди Шоннен заприметил всадников из окна и вышел им навстречу, опираясь на трость. Поразительно, сколь сильными лекарствами могут быть желание жить и простая веселость духа. Ещё недавно Шоннен едва мог стоять на ногах, и вот он уже чуть ли ни вприпрыжку сбежал по лестнице навстречу гостям.
— Доброго дня вам, доктор! Мистер Моррин, сэр, не знал, что вы приехали, очень рад вас видеть! — ирландец с большим чувством пожал Джону руку. Тот искренне радовался этой встрече и хлопнул Шоннена по плечу.
— Приятно вновь видеть вас на ногах, мистер Шоннен, как ваше здоровье?
— Вашими молитвами, сэр. А где мистер Грейвич?
— Поехал в тюрьму. Надо узнать, что есть у Льюиса против заключенных, — доктор Джонсон снял с головы свой потертый котелок и вытер взмокший лоб платком. — Уф, ну и пекло…
Шоннен поднял глаза к небу: парило так, что вместо синевы оно отдавало желтизной.
— Да уж, неладное что-то, не припомню такой жары весной, — вновь посмотрев на доктора, он, помешкав, спросил: — Что думаете, мистер Джонсон? Удастся нам парней вытащить?
Джонсон цокнул языком и покачал головой.
— Не знаю, Падди, право, не знаю. Этот Льюис мёртвой хваткой в них вцепился, словно от их смерти его продвижение по службе зависит. Шкура английская…
Оба ирландца бросили на Джона извиняющийся взгляд, но тот и бровью не повел. В то мгновение быть англичанином ему казалось едва ли не преступлением.
— Одно я знаю точно, доктор: рожа у него уж больно довольная была. В парламенте, то бишь, когда я у лорда Райли был сегодня. И ведь не поленился, сам явился, хоть девяти утра ещё не было.
Мимо них по улице прошествовали трое солдат. Лениво сдвинутые на затылок треуголки, неспешный шаг и общая вальяжность внушали куда большее опасение, нежели висящие на плечах ружья. Джон перехватил взгляд одного из красномундирников, и тот, осклабившись, сплюнул на землю. На этих улицах английские солдаты чувствовали себя хозяевами и не гнушались жестоко карать попадающих под руку ирландцев. Хотя, должно быть, попади англичанин здесь в тюрьму, ирландская охрана была бы к нему не добрее.
Шоннен дождался, пока солдаты скроются из виду, и вздохнул, покачав головой.
— Не к добру это. После пожара на складе все озверели, парней хватают за малейшую провинность. Вчера старшему сыну Беннета разбили лицо за то, что тот дорогу солдату не уступил. И вокруг тюрьмы теперь такие кордоны стоят, словно Льюис к осаде готовится.
Слова Шоннена Джону не понравились. Мысль о том, что Эдуард теперь отправился туда, едва ли не на вражескую территорию, неприятно кольнула сердце, и Джон с трудом удержался от того, чтобы тут же сесть в седло и погнать коня к зданию тюрьмы. Но он остановил себя, не позволяя чувствам совсем выйти за пределы разума.
 
Джонсон и Шоннен вошли в дом, где доктор быстро осмотрел уже совсем зажившие ожоги рыжего ирландца. Джон же остался снаружи с лошадьми. Плечо начинало ныть, но этому можно было даже порадоваться: тупая нарастающая боль прекрасно отвлекала внимание от не унимающегося беспокойства. Джон не мог понять, чего именно он опасался, однако точно знал, что сможет спокойно выдохнуть, лишь увидев Эдуарда вне стен тюрьмы.