И гильотины мало (СИ)

— Вот же грязный прислужник! — доктор бросил короткий взгляд на вошедшего за Эдуардом Броди, который хмуро уселся прямо на пол в углу, и вновь обернулся к Грейвичу. - Сэр, парни не перенесут долгого заточения. Это равносильно смерти.
— Я знаю. Можно подать прошение лордам Парламента, в обход начальника тюрьмы. Если дело попадет в суд, у нас наберётся достаточно свидетелей, чтобы подтвердить невиновность наших постояльцев. Спасибо тебе, Господи, что по крайней мере судейские мантии ещё принадлежат ирландцам.
Но прежде, чем Джонсон успел на это ответить, из угла прозвучало совершенно бесцветно:
— И какой в этом смысл, если половина из парней не доживёт до своего оправдания? Старик Макнил так точно, он последний год едва мог подняться. Лучше бы их тоже расстреляли на месте.
Грейвич прикрыл глаза: спорить с мальчишкой у него не было сил. А вот Джонсон, казалось, нашёл, куда выплеснуть гнев.
— Ты в своем уме, парень?! Ты что городишь такое!
— А что, не так разве, доктор? По крайней мере это не обрекало бы людей на мучения! — Броди поднялся на ноги, сверля Джонсона сердитым взглядом. — У парней нет времени, они подыхают там, а вы собрались в Парламент идти?
Последнее было брошено в адрес Эдуарда. Джонсон шагнул к Броди.
— Ты забыл, с кем говоришь, сопляк? Благодаря этому человеку стало вообще возможно существование этого места, так что прикуси язык!
— Что толку, если англичане все равно все отнимают! Вы давно видели миссис Гил, доктор? Знаете, что у неё младенец умер, потому что солдаты последнюю козу забрали? Мистер Грейвич, сэр, — Броди обернулся к Эдуарду, и тот впервые прочитал в его глазах мольбу. — Я знаю, вам дорога Ирландия. Не знаю, почему, но она в вашем сердце, иначе вы не делали бы для нас так много! Но сейчас не время для мирных решений.
Эдуард молча смотрел на юношу, который с каждым собственным словом принимал все более воинственный вид. Прозвучал смешок доктора.
— И что же ты задумал? Взять в осаду здание тюрьмы?
— Это возможно! Тюрьме больше сотни лет, в неё легко попасть, если знать, как! Я соберу надёжных парней, готовых рискнуть жизнью, мы сможем вывести заключенных.
— Да ты глупец, Ронан! Ну выведешь ты их, а дальше куда? Под ружья солдат? Это самоубийство!
На последних словах Джонсона Броди презрительно фыркнул.
— Вы трус, доктор. Оставайтесь, если хотите. Мистер Грейвич, если вы поможете, Ирландия этого вам не забудет! — Броди сделал шаг к Эдуарду. — Я этого не забуду.
Грейвич ничего на это не ответил, да и что он сказал бы? Если в безвыходном положении единственный резонный путь — вооружённое нападение на тюрьму под предводительством мальчишки-ирландца, плохи же были их дела. Не говоря ни слова, Эдуард вышел из кабинета, сам не зная, куда именно направляется, и очнулся лишь, когда ноги привели его к низкой скамейке подле могильного камня. Дубы, высившиеся над могилой О’Грейди, еще не успели полностью обновить свои листья, и закатное солнце алыми волнами посылало свой свет прямо сквозь их кроны. Эдуард, прищурившись, посмотрел на небо, туда, где закатывался за горизонт оранжевый диск. Скверно и бестолково заканчивался этот день.
— Не думал, что когда-нибудь скажу подобное, но я рад, что ты этого не видишь, - дотронувшись ладонью до белой плиты, Грейвич опустился на скамейку и спрятал лицо в ладони.
Броди не слишком ошибся, говоря, что сердце Эдуарда принадлежало Ирландии. Часть его действительно была здесь, в месте последнего упокоения Джеймса О’Грейди, и, помня, какая участь выпала на долю несчастного фермера, Эдуарда страшила сама мысль о том, чтобы пролилась новая кровь. Спасать узников из тюрьмы ценой многих ирландских и английских жизней? Все его существо вопило против этого.
Совесть услужливо воскресила в памяти картину не столь уж давних дней, когда руки Эдуарда обагрила кровь Томаса Росса во время побега из Марселя. Справедливо ли, что ради возлюбленного рука все же поднялась, чтобы отнять жизнь, пусть и отъявленного мерзавца? Неужели обитатели Зеленого дола, невинные, ответившие сполна за свои прегрешения, не стоили того, чтобы за них драться?
 
— Боже, помоги мне… Джон, ты так нужен мне сейчас…
Солнце уже закатилось за горизонт, по земле медленно ползла ночная тьма, накрывая собой угодья поместья, и Грейвич, уже не в силах более держать себя в руках, вернулся в дом, поднялся в свою спальню и, скинув сюртук и сапоги, рухнул на постель.
Без Джона эта кровать казалась ему абсолютно пустой и неудобной. Рука потянулась к подушке, на которой не так давно лежали, разметавшись, чёрные волосы возлюбленного, и Эдуард застонал, закрывая глаза. После чрезвычайно продолжительного дня сон накрыл его почти мгновенно, утянув в свои сети и наполнив сознание беспокойными видениями. Грейвичу снилась дорога, ведущая в небеса, бесконечная, далёкая, и отчетливо ощущалось желание немедленно пойти по ней вперёд. Но ноги будто не желали его слушаться. Подобное чувство испытывал Джон, когда ему снился кошмар о пожаре. Джон…
Внезапно Эдуард почувствовал, как на его грудь ложится тёплая ладонь и медленно скользит вниз. Шею опалило жаркое дыхание, а пальцы, уверенные и сильные, скользнули под ткань рубашки, туда, где начинался плотный пояс бриджей. Ну конечно, все это лишь дурной сон, не было ни тюрьмы, ни проклятого Гарри Льюиса, ни пожара на оружейном складе. Сейчас он откроет глаза, а за окном - ласковый весенний рассвет, солнце уже рвётся в окна поместья Грейвич, а рядом в постели пылающий страстью возлюбленный.
— Джон… — Эдуард шумно выдохнул, чувствуя горячее прикосновение к обнаженной коже, и в тоже мгновение его словно окатили ледяной водой, когда у самого уха прозвучало:
— Я так и знал.
Грейвич немедленно подскочил с постели и, не скрывая ужаса, уставился на замершего перед ним юношу.
— Броди, какого дьявола?!
Ирландец смотрел внимательно, широко распахнув глаза и кусая губы, те самые, которыми ещё мгновение назад он прикасался к шее Эдуарда.
— Я знал, что мне не показалось. Мистер Моррин смотрел на меня так, словно я исчадие ада, и теперь ясно, почему. Он ревновал.
Броди поднялся на ноги, теперь от Грейвича его отделяло расстояние не более фута. Эдуард был столь обескуражен случившимся, что и не подумал отступить назад.
— Сэр, я ненавижу англичан, больше, чем вы можете себе представить. Но вы… Вы иной. У вас сердце ирландца, я это давно понял. Вы ходите на могилу О’Грейди так, словно в ней ваш брат лежит. Или друг… Сэр, я буду вашим. Присоединяйтесь к нам, и я сделаю для вас все. Я не забуду этого…
Броди шагнул ближе, его шепот дурманил и убаюкивал, той частью сознания, что еще способна была мыслить хоть сколько-нибудь здраво, Эдуард понимал, что ирландца следовала выгнать немедленно, однако неверие и ужас настолько его сковали, что он только и мог, что ответить:
— Значит, теперь ты пытаешься меня купить?
Должно быть, спокойствие в голосе Грейвича ободрило Броди, он сделал ещё шаг, оказавшись почти вплотную, и поднял ладонь, желая прикоснуться к щеке Эдуарда.
— Я стану вашей Ирландией, сэр. Эдуард… Что может знать избалованный английский мальчишка о вас? Вы желаете его тело, но я дам вам куда больше. Мы вырвем наших братьев из заточения, мы прольём кровь во имя свободы, и это будет благо. Только будьте с нами. Со мной…
Рука ирландца почти коснулась кожи на щеке Грейвича.
— Забудьте его… Он вас не стоит…
Волна чёрного пламени, все это время медленно поднимавшаяся в душе Эдуарда, достигла, наконец, точки выхода. Перехватив руку Броди, он дернул ирландца на себя и, развернувшись вместе с ним, одним сильным толчком отпихнул его к двери.
 
— Пошёл вон.
Теперь уже Броди смотрел на англичанина с неверием, однако, никакого страха или смущения Эдуард в его взгляде не прочитал. Лишь упрямство и ярость. Если бы ирландец мог в это мгновение убить Грейвича, тот уже был бы мертв. Но долее разгадывать тайны сердца Броди Эдуард не собирался. Кипя от злости, он угрожающе шагнул вперед.