И гильотины мало (СИ)
— Мистер Грейвич, мне жаль, но ваша просьба невыполнима. Ваши, как вы изволили выразиться, постояльцы были арестованы по подозрению в организации беспорядков. Оружейный склад сгорел дотла.
Эдуард едва сдержался, чтобы не ответить резкостью. К прежнему начальнику тюрьмы не было бы нужды являться с подобным ходатайством, и совсем не потому, что тот был ирландцем, отнюдь, просто он никогда не позволял сухой букве закона восторжествовать над здравым смыслом. Кому бы пришло в голову обвинять искалеченных, страдающих от чахотки бедолаг в поджоге и беспорядках? Лишь тому, кто был здесь чужаком, а потому оставался равнодушным к людским судьбам, преследуя одну лишь задачу - выслужиться перед королём. Именно таким и оказался Гарри Льюис, занимавший кресло начальника тюрьмы Белфаста последний месяц. Прислали его на эту должность из Англии вместо прежнего начальника, должно быть, слишком верного своим соотечественникам, чтобы подвергать арестам за одно лишь недовольство от присоединения Ирландии к Великобритании. Мистер Льюис же этим не гнушался, а потому был на хорошем счету.
Говорить с подобным человеком следовало предельно осторожно и сдержанно, поэтому Грейвич, подавшись вперёд на своём скрипучем стуле, произнес сколь можно вежливо:
— Сэр, я уверяю вас: выполняя свой долг, солдаты весьма переусердствовали. Зеленый дол много лет служит пристанищем для нуждающихся, все это — мирные люди, о которых некому позаботиться в скорбный час лишений. Но вам, прибывшему в Белфаст не так давно, совершенно простительно этого не знать. Я ручаюсь, что ни один из них не мог замыслить дурного.
— Вот как? — водянистые глаза Льюиса недобро сверкнули. — А по моим сведениям, многие из тех, кого вы называете мирными людьми, оказались в вашем скорбном доме после того, как позволили себе принять участие в восстании, что потрясло эти места несколько лет назад. Эти люди — предатели, лишь по случайности избежавшие ареста и казни. Что ж, теперь, я полагаю, справедливость восторжествовала.
— Не думаю, что их прежние деяния, какими бы они ни были, хоть сколько-нибудь связаны с причиной ареста, мистер Льюис. Этих людей напрасно и бездоказательно обвиняют в поджоге и беспорядках…
— Но именно под вашей крышей было обнаружено тело одного из поджигателей, мистер Грейвич! Или, быть может, вы не знаете, что во время обыска некоторые из ваших постояльцев, очевидно, весьма здоровые, открыли огонь по солдатам Его Величества? Боюсь, это более, чем весомое доказательство.
— Это доказывает лишь, что в Зеленом доле в первую очередь спасают людей, а не учиняют допросы! Те трое, что были застрелены вашими солдатами, уже поплатились жизнью, за что тогда страдают те, кто невиновен?! — Эдуард поднялся на ноги и навис над столом, сверля взглядом Льюиса. Тот сидел в своём кресле, не двигаясь, на последних словах Грейвича тонкие губы расползлись в неприятной приторной улыбке.
— Вы хотели сказать, нашими солдатами, мистер Грейвич, не так ли? — тон, которым это было сказано, хорошего не предвещал. — Ваше, я бы сказал, обескураживающее милосердие к этому сброду поистине восхищает. И наводит на определённые мысли… Почему вы здесь, сэр? Откуда такое сердобольное участие?
От елейного, почти заискивающего голоса Эдуарда бросило в дрожь, однако он скорее умер бы, чем показал это Льюису. Что ж, угрожать тот умел, сомнений в том не оставалось, и все же это покамест были лишь слова.
— Уж не пытаетесь ли вы напугать меня, мистер Льюис? — Грейвич не скрывал своего презрения, но все же открыто высказать его начальнику тюрьмы не спешил, страшась последствий для арестованных ирландцев. Льюис в ответ лишь оскалился.
— Ну что вы, сэр, это лишь дружеское предостережение одного доброго англичанина другому. Пусть ваш доктор осмотрительнее выбирает себе пациентов, а то, не ровен час, кто-то может усомниться в том, кому вы на деле преданы, — и, как ни в чём ни бывало вновь придвинув к себе документ, добавил совершенно буднично. — Не смею долее вас задерживать, мистер Грейвич.
Выйдя на улицу из ржавых железных дверей тюрьмы, Эдуард набрал полную грудь воздуха, успокаивая клокочущий внутри гнев. Это несколько уняло нервно бьющееся сердце, однако совершенно не избавило от отвратительного липкого смрада, что витал в воздухе после разговора с Льюисом.
— Сэр? — всё это время подпиравший холодную стену Броди бросился к Эдуарду, ведя за поводья лошадей. — Что он сказал? Удалось?
Это была самая многословная тирада юноши с тех пор, как в аббатство прибыло письмо доктора Джонсона. Эдуард успел пожалеть о том, что имел неосторожность раскрыть слуге его содержание, Броди побледнел как полотно, спросил, известны ли имена погибших ирландцев, и далее молча отправился седлать лошадь для хозяина. Первой мыслью Грейвича было оставить ирландца в аббатстве, однако, явившись в конюшню, он обнаружил, что Броди оседлал двух лошадей. Ожидаемо, слуга наотрез отказался оставаться в Англии и заявил, что немедленно оставит службу и отправится домой, если Грейвич откажется его брать с собой. Выбора Эдуарду не оставалось совершенно, хотя в глубине души он предвидел подобный исход. Легко было вывезти Броди из Белфаста, однако удержать его вдали от дома, когда там творилось беззаконие в отношении его братьев, не смог бы и сам дьявол. По крайней мере служба у Эдуарда могла уберечь ирландца от непоправимой глупости.
Грейвич искоса посмотрел на слугу, качнул головой и сел на своего коня. Юноша не спешил следовать его примеру.
— Мы что же, оставим их здесь? Нужно что-то сделать!
— Садись в седло, Ронан, немедленно, — на них уже не без интереса поглядывали стражники у ворот, и Грейвич как бы между прочим тронул коня за поводья, закрывая Броди от их глаз. Тот помедлил было, однако все же выполнил требование и запрыгнул на спину своей лошади.
— Зачем только я поехал с вами! — наивно было полагать, что Броди будет хранить молчание до самого Зеленого дола, однако теперь, когда они выехали из города, их по крайней мере некому было услышать.
— Затем, что ты разумный человек и принял лучшее для своей судьбы решение. Ты жив, а мог быть убит, как те четверо бедолаг.
— Что проку в моей жизни, если я ничего не могу сделать! Я ведь знал их… Сэм и Дик Криди, Блейз О’Мур, маленький Стивен, мы выросли на одной улице, а теперь их нет! А я мог бы…
— Хватит! - терпению Эдуарда, которое и так за этот день подверглось недюжинному испытанию, настал конец, и он, резко дернув лошадь за поводья, преградил дорогу ехавшему следом Броди. — Всё, что ты мог бы — это умереть. Или скрываться. Этого ты желаешь? Так, по-твоему, твоя страна лучше тебя запомнит? И что за польза была бы от твоей смерти?!
Не дожидаясь ответа, Грейвич пришпорил лошадь и помчался дальше по дороге. В это мгновение присутствие Броди его тяготило, а сердце сковала лютая тоска по возлюбленному. Джон столь долго и неизменно был рядом, что теперь, оказавшись вдали, Эдуард отчетливо осознал, сколь много тот давал своим присутствием. Надежное плечо рядом, разумное или не очень, но всегда честное слово, убежище от одиночества. Любовь и дружба молодого Моррина были благословением, и Грейвич готов был молиться о том часе, когда они вновь окажутся бок о бок на своём жизненном пути.
Зелёный дол погрузился в зловещую, такую чуждую для этого места тишину. По пустым комнатам потерянно бродили оставшиеся без подопечных сестры милосердия, одиноко молчало в углу фортепьяно, то тут, то там попадались оставшиеся без хозяев вещи.
Доктор Джонсон неизменно был в своём кабинете. Разложив на столе инструменты, он с одержимой монотонностью полировал их до блеска, очевидно, лишь так спасаясь от собственных мыслей. За этим занятием и застал его Эдуард.
— Здравствуйте, доктор.
Джонсон вздрогнул и почти затравленно посмотрел на Грейвича, едва не уронив с носа пенсне. Вид Эдуарда сказал ему все без слов.
— Вам отказали…
— Мне не просто отказали, — взяв со стола скальпель, Грейвич поднес его к свету, от чего блеск стали показался глазам едва ли не болезненным. — Мне недвусмысленно дали понять, что это ходатайство бросает тень на мою верность английской короне.