И гильотины мало (СИ)
Вывих плеча, хоть и ограничил бы разнообразие занятий для Джона, однако, без сомнения, не стал бы таким уж досадным происшествием, если бы не письмо доктора Джонсона. Когда Эдуард примчался в Крэйтон-буш, бледный и взволнованный, и передал Джону в руки это послание, первым порывом Моррина после прочтения было немедленно потребовать, чтобы ему седлали коня. Он даже подскочил с дивана, как ни в чем ни бывало, однако острая боль, пронзившая его многострадальное плечо, не так давно пережившее пулевое ранение, тут же пригвоздила Джона к месту, к тому же он едва не лишился чувств. Из сложившегося положения оставался лишь один выход: Эдуард и Броди должны были немедленно отправиться в путь, а Джон, предоставленный заботам мистера и миссис Моррин, оставался в Крэйтон-буш с тем, чтобы последовать за ними, едва здоровье ему это позволит.
Поморщившись, молодой Моррин поднялся на ноги из кресла и медленно побрел к выходу на задний двор. Более всего ему хотелось, чтобы Грейвич остался в Бриксе, дабы дождаться, пока возлюбленный сможет его сопровождать, однако именно об этом Джон не стал бы просить ни при каких обстоятельствах. Речь шла не о пустой ревности или упрямстве, на кону были жизни людей, и ставить любимого перед выбором Джон не собирался. Без сомнений, Эдуард остался бы, попроси Моррин об этом, но каких мук совести это бы ему стоило? Именно поэтому Джон всячески поддержал желание Грейвича ехать как можно скорее и пообещал отправиться следом при первой возможности.
С отъезда Эдуарда прошло три дня, увечье Джона постепенно исцелялось, позволяя уже по крайней мере передвигаться по дому без помощи и необходимости в передышках. А меж тем сердце Моррина болело куда сильнее, чем плечо. В Белфасте Эдуард оказался один, некому было встать с ним бок о бок в случае опасности, некому было прикрыть спину. При всем уважении Джона к Патрику Джонсону, доктора едва ли можно было назвать бойцом. В отношении же Броди Моррина беспрестанно одолевал вопрос: случись ирландцу выбирать между своими братьями и хозяином-англичанином, чью сторону он займёт? Ответ на эту нехитрую загадку Джон гнал от себя как мог, но тщетно, и ночами его вновь стали одолевать отступившие было кошмары.
У конюшни, привязанная к низкой изгороди, стояла лошадь старшего мистера Моррина. Утром он ездил в Брикс и, должно быть, уже вернулся. Джон неспешно приблизился к крапчатому жеребцу и погладил его по носу. Как бы юноше хотелось немедленно вскочить в седло и помчаться, не разбирая дороги, вперёд, в Брайтон. А оттуда первым же кораблём отправиться в Белфаст и надеяться, что ничего дурного покамест не случилось. Джон смутно предчувствовал беду, пусть и не очень резонно, однако пожар, устроенный непокорными ирландцами в “Грейвич и Шоннен”, все же давал представление о том, чего можно было ожидать. И если уж английские солдаты пролили кровь ирландцев, оставалось лишь гадать, в какую секунду искра обернется пламенем, и кто от этого пламени более пострадает.
— Ну что, парень? Давай попробуем? — Джон обошёл коня и встал подле седла так, чтобы за луку можно было схватиться здоровой рукой. На многое он не рассчитывал, однако, если бы ему удалось сесть в седло и проехать иноходью по крайней мере вокруг конюшни, через несколько дней можно было бы уже планировать отъезд.
— Джон! Матерь божья, да что же ты делаешь?! — старший мистер Моррин, выйдя из конюшни, бросился к сыну, и очень вовремя: невозможность взяться за седло двумя руками нарушила равновесие юноши, и лошадь, повинуясь давлению, шагнула в сторону. Если бы отец не подхватил его, Джон незамедлительно упал бы.
— Проклятье! — юноша в сердцах пнул изгородь и поднял глаза на отца. - Простите, papa. Я надеялся, что мне удастся…
Мистер Моррин вздохнул тяжело и устало, рука его все еще держала сына под локоть, словно он опасался, что Джон не устоит на ногах.
— Дитя моё, я менее остальных питаю слабость к проповедям, однако сейчас все же позволю себе одно нравоучение и скажу, что терпение — это добродетель… Особенно в твоём случае.
В любое иное время Джон непременно согласился бы с отцом, теперь же эти слова лишь усилили и без того крепнущую досаду. Несчастный, почти отчаянный взгляд сына сказал мистеру Моррину куда больше любых слов.
— Ты очень привязался к нему…
От этих слов у Джона по спине побежали мурашки, ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы сохранить внешнее спокойствие. Отец и предположить не мог, насколько точно его наблюдение. Мистер Моррин, не дожидаясь ответа сына, похлопал его по плечу.
— Я этому очень рад. Эдуард достоин самой крепкой привязанности от своих родных. Но ты ничем ему не поможешь, если дорогой потеряешь сознание и сломаешь себе шею.
Юноша с тоской погладил спину лошади, нарочно пряча от отца глаза. Как бы ему хотелось поделиться с этим добрейшим, проницательным человеком, истинной силой своего чувства к Эдуарду. Однако то была несбыточная мечта, вслух же он произнес:
— Не так давно он спас мою жизнь, не думая о собственной. Опоздай он с приездом в Париж, голова моя давно бы ж скатилась с плахи под ударом гильотины. Я знаю, вы правы, papa. Но мне невыносима мысль, что в трудный час я не могу оказать ему помощь.
— Дитя моё, ты слишком строг к себе. И чего именно ты опасаешься? - пальцы мистера Моррина крепче сжались на плече Джона, и тот все же поднял на отца глаза. - Я уверен, ему удастся спасти своих подопечных. Не настолько же начальник тюрьмы лишился разума, чтобы губить невинных, больных людей, еще и когда в их пользу высказывается английский джентельмен.
— Это должно меня утешить, полагаю, однако, увы. Вы не видели, что стало с Шонненом, papa. Он едва остался жив, и это с ним сотворили соотечественники лишь за то, что он вел дела с англичанином. А теперь солдаты пролили кровь… Я не сомневаюсь, что Эдуард добьётся успеха в этом деле, отнюдь, но меня страшит, что он там один, среди враждебно настроенных людей.
— Джон, Джон, ты преувеличиваешь. Пойдем в дом, миссис Моррин просила подать чай в гостиную, — глупо было спорить, и Джон позволил отцу увести себя с конюшни. - Эдуард столько лет помогал нуждающимся в Белфасте, это делает его едва ли не самым ярым сторонником ирландцев.
Эта мысль, однако, не успокаивала, а тревожила ещё сильнее, ибо кто знает, сколь благодушно могли быть настроены английские власти к подобным появлениям человеколюбия в отношении ирландцев. Тем более теперь, когда под крышей Зеленого дола были застрелены мятежники, учинившие пожар на складе. Однако говорить об этом вслух Джон не решился, дабы не тревожить отца.
Они поднялись по ступеням ведущим ко входу в дом, и тут мистер Моррин остановился и, удержав сына на месте, решительно произнес:
— Джон, если столь сильна твоя тревога, я готов сам отправиться в Белфаст. Уверен, миссис Моррин меня поддержит.
Подобное предложение делало честь душевным качествам того, кто его сделал, однако Джон от одной лишь мысли об этом содрогнулся. Менее всего желал бы он подвергнуть отца какой бы то ни было опасности, особенно теперь, когда тот женился и обрел земное, такое необходимое счастье. Через силу юноша выдавил из себя улыбку, стремясь быть как можно более убедительным.
— Papa, вы так добры, я этого не заслуживаю. Но в том нет нужды. Без сомнений вы правы, мне стоит набраться терпения. Через неделю я и сам смогу отправиться в путь.
Старший мистер Моррин смотрел на сына еще несколько долгих секунд, однако, если и усомнился в истинном его смирении со сложившимися обстоятельствами, говорить об этом не стал, лишь ласково кивнул и пошёл в дом. Джон побрел за ним следом, мысленно призывая высшие силы поторопить время. В это мгновение добродетель больше, чем когда-либо, казалась ему дьявольским злом.
========== Прими свою Ирландию ==========
Апрель, 1801 год
Перо, выводя на бумаге буквы, скрипело протяжно и раздражающе. Рука, его державшая, двигалась нарочито медленно, дабы убедить визитера в чрезвычайной важности своего занятия. Наконец, по прошествии нескольких минут, над столом прозвучал последний, особенно мерзкий скрип, и начальник тюрьмы поднял глаза и посмотрел на замершего перед ним человека.